«Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..» (Мелочи архиеврейской жизни)

Сообщения с мест

Вячеслав Верховский

Картинка с выставки

Я знал одного торгового работника. Все свое состояние он сделал на воде, еще в те годы. На газированной. Был он тупым и мелкотравчатым, лицом не вышел, вышел животом. Низкорослый, с кривыми ножками. Кстати, писать он так и не умел, а считать если и умел, то только обсчитывать...

Спустя год после кончины вдова поставила на его могиле памятник. Недавно проведывал я бабушку на седьмом участке — и увидел. Я увидел — и просто обомлел! Он — и в полный рост. Выбит на куске мрамора. Художник оказался дилетантом: выбивать он начал снизу. А на голову места хватило не очень. И голова оказалась сплющенной. И все же художником он будет! Так уловить черты этого идиота способен не каждый!

Но самое интересное оказалось все-таки не вверху, а внизу. Это была эпитафия: «Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало!» И подпись: «Фира и дети».

Его дети мне и на фиг не нужны, ну а Фиру я нашел:

— Какой светильник, Фира, между нами, он же был таким идиотом?!

— Идиотом — не то слово, — ответила Фира.

— А сердце, Фира?! — не унимался я.

— Оно было каменным, это сердце, — ответила Фира и за­плакала.

Я изумился:

— А зачем же вы, Фира, такое отгрохали?!

И сквозь слезы Фира прошептала:

— Да нет... Это он сам, при жизни...

 

***

 

В синагоге перед стариками и старухами выступает молодой знаток Торы Пиня Габричевский. Он расска­зывает о том, что, согласно Торе, первосвященники или из рода первосвященников не могут брать в жены нееврейку, разведенную или обесчещенную.

Вопрос из зала:

— А кто такая обесчещенная?

Габричевский:

— Показываю в последний раз...

 

Печальная история

Я зашел в каморку к служителю донецкой синагоги Михаилу Моисеевичу Брукману. Старик Брукман горько плакал:

— Умер! Такой молодой! Всего семьдесят пять!

Я испугался:

— Кто умер?!

— Аронович! Такой молодой! Ловил гуппиков, собирался в Израиль, пел в женском хоре сирот — ветеранов войны. И нет человека. Звонила жена, говорит, не переживет, — и Брукман снова заплакал.

Каморка Брукмана — на втором этаже, у самой лестницы. Слышим, кто-то по лестнице поднимается, натужно, с остановками. Знакомые шаги. У Брукмана открывается дверь, и входит... Аронович:

— Здравствуй, Миша!

Брукман бледнеет и хватается за сердце:

— Изя, — говорит он не своим голосом, — ты еще здесь?!

— А где мне, Миша, быть еще?!

— А только что звонила твоя жена и сказала, что ты скончался.

Аронович садится за стол и горько плачет, капает сердечное, понемногу приходит в себя и спрашивает служку Брукмана:

— Как ей удалось сюда до­звониться?

Брукман отвечает:

— Набрала — и дозвонилась.

Аронович снова заливается слезами:

— Она, Миша, будет первой, кто дозвонился сюда с того света. Уже пять лет, как она умерла, Циля моя, радость моя, люба моя, рыба моя!.. — Аронович обильно сморкается.

Снова звонит телефон. Миша с суеверным страхом поднимает трубку. Слышит голос и меняется в лице:

— Это она!

Аронович вырывает трубку и в большом волнении кричит:

— Циленька, это ты?!

В ответ слезы.

— Циля, Циля, отвечай!

Слезы. Потом:

— Я не Циля, а Рива Львовна. Мне нужен отпевальщик Цукерман.

— Цукерман больше не практикует, — отвечает Ароно­вич, — он уже год как в психдоме, еврейский патриот, на работе сгорел. А кто вы?

— Я Рива Львовна...

— Знаю, дальше.

— Я вдова Суриновича. Умер мой муж, — плачет.

Аронович хлопает по рычажкам и кричит:

— Миша, ты оглох, Миша, умер Суринович!

Миша совсем теряется:

— Так Аронович или Суринович?!

— Миша, ты умный или, конечно же, дурак?! Так Аронович — это я!

...Они поругались и разошлись.

 

***

 

Однажды в порыве нежности Абрам Абрамыч сказал:

— Дорогая Циля! Я в жизни не знал женщины лучше, чем ты!

А Циля про себя подумала: «Несчастный!..»

 

Братья
(правда)

В городе Донецке жили два брата Поташниковы, Зяма и Сема, а потом разъехались: один укатил в Америку, другой — в Израиль.

Американский брат стал музыкантом, израильский — в киоске продает журналы и, между прочим, совсем не жалеет.

И вот однажды продавец журналов Сема Поташников получает новый американский журнал, где на глянцевой обложке фотография его очень печального братца, сидящего за решеткой.

Ван мэй! Катастрофа!

Продавец Сема бросает все дела и летит к телефону. В Америке раздается звонок, трубку поднимает сам брат.

— Алло, Зяма, тебя уже выпустили?!

— Откуда?!

— Из тюрьмы!

Пауза.

— А меня туда не сажали.

— А фотография?!

— А, фотография... Это я играю на арфе, но с той стороны.

— А почему ты такой тоскливый?!

— Сема, ты меня удивляешь! Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..

 

***

 

Умер чудесный старик Зеликман. Я узнал — и загоревал.

Заглянул шамес и спросил:

— Ты пойдешь на похороны?

И я ответил:

— С удовольствием!

 

***

 

— У меня появился новый друг, — сказала мне сосед­ка, — по фамилии Рабинович.

— Молодой или старый? — спросил я.

И соседка ответила:

— Молодых Рабиновичей уже не бывает...

 

Комментарии  

0 #1 RE: {Вячеслав Верховский} «Ты хочешь, чтоб на Бетховене я смеялся?..» (Мелочи архиеврейской жизни)Alla 28.11.2014 15:34
Спасибо за кусочек Одессы, которую я помню и люблю.
Цитировать

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-odessit.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы