Роковая картина

Искусство и его жертвы

Наталья Хаткина

Лиза Потоцкая спряталась за фаллический символ феноменальных размеров, чтобы спокойно выпить рюмочку коньячку и согнать наконец краску со щек. Заливаться краской на вернисаже эротического искусства, конечно, несовременно. Но что делать, если ты плохо воспитана: мама-педагог, бабушка-педагог, прабабушка – выпускница Смольного. Папа – доктор филологических наук. Самой деваться некуда – тоже пришлось податься в филологички. Русская классика, утро с Вивальди, вечер с Боккерини. Косметику долой, скромность – лучшее украшение девушки. 

Теперь можно было попробовать еще раз оглядеться вокруг.

Фаллических символов в выставочном зале было как бананов на африканском рынке. Полотна беспредметников поражали разнузданностью цветовых сочетаний. Для предметов, изображенных на полотнах предметников, в словаре Ожегова слов не предусмотрено, а словари новейшего времени Лизочкин папа целомудренно прятал за собранием сочинений Льва Толстого. 

Откусывая попеременно сразу от двух бутербродов на шпажках, подскочила к Лизе вертлявая Люсьена, похожая на неравномерно подстриженного ежика. Это у нее называлось «французский выщип». 

– А нехило я тебя сюда приволокла, а, Лизетт? Нечего тебе по филармониям и библиотекам ошиваться. Отморозилась совсем…

Люсьена… Она перевирала слова, мешала, как сама говорила, «в-кучу-кони-люди» – жаргон всех времен и народов, пила, закусывала, курила и говорила одновременно и сама была в восторге от своего имиджа «анфан терибль». 

Лизе приходилось про себя переводить это все на привычный русский язык. И еще пытаться запомнить – может, папе-филологу пригодится? Погруженная в процесс перевода, она запаздывала с реакцией. 

– Тормоз! – вопила французский ежик. – Ну ты тормоз! – и переходила с не каждому понятных слов на всем понятные действия: щипала, тормошила, волокла, подталкивала. – Там! Там! Да не там, а там! Ты туда не ходи, ты сюда ходи! 

Там – это была эксклюзивная выгородка с эксклюзивными работами эксклюзивной Магдалины Маг. 

Такая себе была до сорока пяти лет тетка – ну, тетища на птицефабрике имени Инессы Арманд, ничего эксклюзивного. А в сорок пять, как раз в свой день рождения, волокла через кукурузное поле корзинку с ворованными яйцами и полузадушенным петухом, – и тут разразилась ужасная гроза. И молнией прямо в Магдалину – тыдысь! 

Это в Магдалине птичница так говорит – «тыдысь»! А так она вообще вся в кармах, чакрах и мистических отметинах. Специально платье с голой спиной надевает (некрасивая такая спина, выдает возраст) – чтобы было видно, куда молния вошла. И вышла – через кундалини (это чакра такая, неприличная), активизировав ее чрезвычайно, но этого увидеть нельзя. Смотрите картины. 

Именно что картины. Чудом очухавшись после удара молнии, Магдалина начала бешеной кистью создавать шедевры, молниеносно – бац, бац, бац, тыдысь! И вот уже шедевр: «Петух и яйца, размазанные по небу». Это первое Откровение. Все в желтке и перьях. Не продается. 

Может, и не покупается?

– Да нет, это я не продаю, – спохватывается Маг. – Охотников-то много…

– Много званых, но мало избранных… – на автомате (это Люсьена так говорит – «на автомате») выдает начитанная Лиза. 

Магдалина с пронзенной кундалини останавливает на беленькой застенчивой девушке пронзительный взгляд:

– Я вижу, вы понимаете… 

Лиза опять заливается краской. Беленькие – они вообще легко краснеют. И знают это. И от этого краснеют еще больше. 

– О краски, краски, краски… – Магдалина практически впала в транс. – Я не стану продавать вдохновение. Не хочу торговать искренностью творца! Но могу подарить… 

Широким жестом она обвела свои полотна. Там бесновалось, клубилось и сплеталось нечто вулканическое. Особенно сплеталось. Выставка-то была эротического искусства. 

– Оцепенеть! Дайте две! – выдохнула покоренная Люсьена. 

Магдалина не дала. Она не любила анфан териблей. Она сама стала таким териблем – в сорок пять, когда обыкновенные, не отмеченные молнией, бабы прыгают (или выбывают?) в «ягодки опять». И соперников, а тем более соперниц, рядом с собой терпеть не хотела. 

– Я подарю только одну картину! Лучшую! «Соитие № 5!» Вам, вам! 

«Вам! Вам!» – это оказалась Лиза. 

Лизе эти живописные вулканизмы совсем не нравились. Она любила Левитана. Но деликатность – проклятая деликатность, следствие плохого воспитания – помешала решительно отодвинуть картину. И нерешительно отодвинуть – тоже помешала. И вообще помешала. Взяла Лиза картину. Это творцы – искренни. А филологички – деликатны. Врут они, да, врут. Чтоб никого не обидеть. Вот только никого не обидеть не получается. 

Художница была довольна: Лиза способствовала промоушену не только «Соития № 5», но и всех прошедших и грядущих соитий Магдалины. Сбежались местные папарацци – и в жарком свете фотовспышек испарилась гордая фраза «Не продается!». 

А Люсьена фыркала: она хотела иметь шедевр известного автора у себя – «чтоб все попадали». Она вообще любила иметь. И чтоб все падали. И вот фортуна ее обошла. Конечно, анфан терибль была недовольна. 

А уж как родители Лизы были недовольны! Это, мол, кич под видом авангарда. 

Побили дочурку (морально, только морально!) малыми голландцами и великими передвижниками. Да еще и могучую кучку зачем-то приплели. 

Могучая кучка совсем Лизу придавила. Она позвонила подружке и пожаловалась на невыносимость семейного гнета. 

– Тебе не справиться с вихревой энергетикой этого полотна… – заважничала в трубке Люсьена. – Кишка тонка. 

– Ты думаешь, картина влияет на семейный микроклимат?

– Тормоз! Про фен-шуй слышала? Даже вазочка какая-нибудь может всю жизнь перевернуть! Если ее не туда поставить. Или наоборот – туда. А то кар-ти-на! Да еще той самой Магдалины, ударенной громом. Бывают роковые вещи, – и таким, как ты, лучше держаться от них подальше. 

– А таким, как ты? 

– Я-а? – щипанный ежик подняла иголки. 

Лиза стыдливо завернула «Соитие № 5» в шесть слоев газетки и приволокла к подруге под покровом ночи. 

Через четыре дня Люсьена позвонила в полном отчаянии: «Забери! Забери! Больше не могу!» Оказалось, что в первый же вечер картина вырвала гвоздь с мясом, свалилась и разбила кальян и калебас для мате, который ей подарил любимый человек. Калебас – это такая тыквочка, а мате, если кто вдруг Кортасара на читал, – такой аргентинский чай. Который пьют из калебаса. Немного непривычно на вкус, но пить надо, потому что это очень тонко. 

А потом пришел любимый человек, чтобы сначала вбить гвоздь покрепче, а потом уж – как обычно. То есть выпить мате. Гвоздь-то он вбил, даже два, но потом разгорелась безобразная ссора, каких не было никогда. С калебаса началось, а дальше… Неохота рассказывать. Но картину пусть Лиза заберет. Дурная у нее аура – у этой картины. 

Забирать картину Лиза, натурально, не хотела. Но и выбросить на помойку произведение какого-никакого искусства рука не поднималась. Стали искать, кому бы всучить произведение. А это было так же невозможно, как если бы, скажем, кошка принесла двенадцать котят. 

А ведь принесла. 

У Амалии Ивановны, которой с трудом пристроили роковую картину после Люсьены, тихая старая кошка-девственница ни с того ни с сего окотилась. И ладно бы – три-четыре котеночка, а то именно что двенадцать. 

Сообразительная Амалия Ивановна связала кошмарное событие с появлением в доме картины и передарила ее племяннику. 

Племянник – так себе, ни рыба ни мясо. Доктор физико-математических наук, сорок лет, в голове одни формулы. Расслаблялся тем, что поливал герань. После появления в доме картины неожиданно начал интересоваться девушками, причем выбирал невообразимо размалеванных и чтобы непременно чулки в сеточку. Катавасия в доме началась такая, что, может, все-таки лучше котята. 

Слава Богу, одна из девиц картину уволокла без спросу, после чего племянник вернулся к герани, а девица неожиданно для самой себя за две недели выучила французский язык и укатила наобум Лазаря поступать в Сорбонну. Но поступила на пляс Пигаль. А ее квартиру сняла пожилая специалистка по Хармсу, которая вдруг стала испытывать непреодолимое желание спиться и пойти по дорогам. 

Короче, через год все в городе знали о роковой картине и никто ни за что не соглашался, чтобы она хотя бы сутки провисела в доме. 

Пришлось все-таки выставить шедевр на помойку. Об имени того, кто это сделал, городская история умалчивает. Но это точно была не я, хотя именно в день, когда я впервые услышала о существовании этой разнузданной вакханалии красок, мой годовалый внучек умудрился уронить мне на ногу пятикилограммовую гантель. 

Ну да, я, рассказчица, тоже живу в этом городе, и очень давно, так что знаю всех племянников и племянниц и однажды видела саму Магдалину Маг выходящей из казино. Она громко хвасталась, что выиграла двести долларов и подарила их очень симпатичному крупье. 

И еще я видела (с балкона), как детская писательница Агния Корнеевна Михальчук в пять часов утра выводила свою собачку Самуильчика и заметила одиноко стоящую на помойке картину. 

– Какая хорошенькая картинка! – сложила ручки Агния. – Самуильчик, возьмем? 

И Самуильчик ответил:

– Тяф! 

И они ее взяли. И я всем об этом рассказала. И мы стали ждать, чем аура отвергнутого обществом шедевра припечатает Агнию, невинную и трогательную старушку, живущую в обособленном мирке шизанутых, как сказала бы Люсьена, белочек и зайчиков.

Однако дни шли за днями, то мороз крепчал, то веяло весною, то смеркалось, то вечерело, а Михальчук все так же выводила в пять утра собачку на прогулку, так же сладенько улыбалась дворникам и с завидной регулярностью выпекала свои сладенькие книжечки, похожие на прелестные пирожные с масляным кремом, – тьфу, какая гадость. 

Общественность почуяла некую тайну. Общественность заклубилась. Общественность выделила делегатов, стоявших у истоков. 

Делегаты (Лиза, Люсьена, Амалия Ивановна, ее племянник – ну и я как первый информатор и почетная стукачка) позвонили грозовым (а как же!) вечером в обитую розовой кожей дверь Агнии Корнеевны. Провалиться мне на этом месте – розовой! Ну, может, не кожей. 

Она открыла, щебеча. Как птичка. И повела всех в свой уголок: цветочки, полки детских книжек и картинка. 

– Картинка? И что – картинка? Дискомфорта не вносит? Жить не мешает? 

– Нет, картинка не мешает. Милая такая картинка. Ромашки. Душистый горошек, бабочки. Овечки. В уголке – да, белочки и зайчики. 

Общественность оторопела. Присмотрелись внимательно… Вот, вроде, та же самая картина, но никаких безумных переплетений. В самом деле 

– трогательный примитивизм: ромашки, бабочки, овечки – как в раю. И зайчики. 

– А что, деточки, произошло? Чайку? Я вам свои новые стишки почитаю… «Здравствуй, белочка, дружок, съешь с малинкой пирожок…» И вы угощайтесь. Правда, пирожки не с малинкой, а с черной смородиной. Но у меня в размер не уложилось. 

Не уложилось в размер у Агнии. А она привыкла укладывать в размер. И уложит. Все уложит: и ежик будет не щипанный, а с яблоком на боку (хотя ежи яблок не едят), и доктор физико-математических наук найдет себе невесту из приличной семьи, 

и пожилые специалистки по Хармсу не пойдут по дорогам. 

И сомнительный шедевр расклубится – и превратится в идиллический пейзаж. 

Милая такая картинка. 

Совсем не роковая.

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-grammofon.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы