Как Достоевский и Штирлиц взорвали макаронную фабрику

Держись, психолог!

Наталья Хаткина

–  А вы, Наташа, –  Наполеон, –  сказал он мне доверительно.

–  В моей обширной психиатрической практике такое впервые, –  хмыкнула я, не отрываясь от своих пробирок. –  Себя в Наполеоны производили, это бывало. Но чтоб других! Это вы щедро.

Насчет психиатрической практики я почти не приврала: среди моих бывших знакомых попадались исключительные типы, через одного –  мания величия. Почему я в конце концов ушла с кафедры и устроилась в частной химической лаборатории, арендовавшей подвальчик на территории макаронной фабрики. 

Михаил Ефимович, начальник лаборатории, занимался огнетушащими порошками. И довольно успешно сбывал свои разработки за рубеж. Последняя его теория была –  «взрыв как средство тушения пожара». И что-то у нас не взрывалось или взрывалось не так, как шефу хотелось. Вот он и пригласил этого Кравцова –  для увеличения интенсивности труда. 

Кравцов представился социоником. Задурил Ефимычу голову совершенно. Собрал всю нашу шарашку и прочел лекцию. 

–  Человечество, –  говорит, –  делится на шестнадцать типов. Одни типы в паре работают прекрасно, а другие, наоборот, отталкиваются, ссорятся и все портят. Соционика как раз изучает, как подобрать пары в коллективе, чтобы увеличить коэффициент производительности всего. 

Короче, мы не так сидим. И стал он нас тасовать, словно квартет дедушки Крылова. 

Но сначала через компьютер протестировал. Кучу болванских вопросов назадавал («Любите ли вы сыр?» –  «да» –  3 балла, «нет» –  24 балла) и на всех ярлыки навесил: психотип Гамлет, психотип Робеспьер, психотип Дон-Кихот. 

Я, значит, Наполеоном оказалась. Не люблю сыра. И ко мне за рабочий стол подсадили вместо старательной Верочки (психотип Гексли, любит сыр) разгильдяя Семирадского (психотип Бальзак, любит все). 

–  Нет, –  сразу сказала я Семирадскому. –  Даже и не думай! Спирт нам не для того даден, чтобы ты себе с утра настроение поднимал! 

–  Ну давай в обед тяпнем! –  продемонстрировал Семирадский стремление к взаимопониманию и сотрудничеству. И толкнул меня под локоть, отчего жидкость в пробирке окрасилась вместо запланированного изумрудного в цвет портвейна «Приморский». 

–  Во, видишь! Случай –  парадоксов друг! Так и совершаются открытия!

–  Парадоксов друг –  гений, –  парировала я, брезгливо принюхиваясь к пробирке. Пахло тоже почему-то «Приморским».

–  Не уважаешь ты меня, –  развалился в кресле Бальзак. –  А ведь я твой дуал. Оптимальный партнер. Слышала? Мы с тобой –  диада. Союз взаимодополняющих партнеров. Ты реализуешь себя, действуя по аспектам своей сильной функции, а я –  по аспектам своей. Люди думают ментальными кольцами, а действуют витальными. Ты думаешь –  я действую, я думаю –  ты действуешь... 

–  Это с кем ты сейчас говорил? –  переспросила я, прикидывая, что будет, если вылить пробирку в раковину. А вдруг взорвется? Вообще-то нам и надо, чтоб взрывалось…

Отвлек меня тихий плач за фанерной перегородкой. Я укрепила подозрительную пробирку в штативе и отправилась на разведку, предварительно предупредив своего дуала, чтоб не смел покушаться на спирт. У меня все записано! 

–  Слушаю, мой император! –  заржал Семирадский. –  Дрожание твоей левой ноги есть великий признак! 

Плакала Верочка. Она не хотела быть Гексли. Она не знала, кто это такой. 

–  И потом, все –  парами, а я одна. Шитиков –  с Марейко, Семенова –  с Куц…

–  Как это –  Семенова с Куц? –  я выпала в осадок, что для химички вполне естественно. «Ис-сессно», –  как говорит как раз Семенова. 

–  Ну… –  высморкалась Верочка. –  Этот соционик сказал, что Куц –  Достоевский, а Семенова –  Штирлиц. И что… Дальше я не помню. 

–  Дура ты, хоть и Гексли! –  Семирадский –  Бальзак заслонил своей бесцеремонной тушей дверной проем. –  Это же элементарно! Они –  дуалки. Достоевский –  знаток человеческих душ. Информацию он воспринимает на суггестивном уровне… 

Верочка опять начала всхлипывать. Ей не понравилось слово «суггестивный». 

–  Не реви! –  Семирадский вытер заплаканное личико Верочки прямо ладонью. По-моему, он все-таки добрался до стратегических запасов. –  Ничего тут страшного нет. Муза Михайловна Куц, в смысле Достоевский, и в самом деле все про всех знает и всем сочувствует. То есть трактует информацию по законам белой этики. 

–  Ага! –  подключилась я. –  Но Семенова-то все перетолкует по аспектам черной логики! Она же интриганка! Ей же все стараются ничего не рассказывать! А Музочке нашей платок на роток не накинешь… 

–  Что будет! Что будет! –  мы потопали в загородку, где обустроились Штирлиц и Достоевский. 

Муза Михайловна чертила какой-то график. Кира Семенова уютно дремала в кресле.

–  Сказала, что запрограммировала себя на двадцать минут сна. Ей после короткого отдыха лучше думается, –  умиленным шепотом проинформировала нас Музочка. –  Второй час спит. Да и как не поспать? Дело молодое. Вчера в третьем часу ночи на «БМВ» к подъезду подвезли. Не иначе из казино…

Достоевский вздохнула не без зависти. Откуда у нее такие сведения –  уму непостижимо. Штирлиц лишней информации не выдает никому, а живут дуалки в разных концах города. Экстрасенсорика, что ли? На суггестивном уровне. 

–  Пусть спит, работы пока немного, –  продолжала журчать Муза Михайловна. –  Я вот за Гамлета беспокоюсь. Диму Шитикова... Он же у нас медлительный такой… Нерешительный… Ему раскачаться надо. Вы знаете, девочки, Дима уже почти нашел решение. Но стесняется пока Ефимычу показывать… Вдруг где-то просчет? А тут ему в пару Жукова дали…

–  Ваньку? –  я совсем уже перестала соображать. 

–  Ну да, Ивана Алексеича… В смысле, маршала Жукова… Который Марейко, –  запуталась и Муза. –  А он же нам по конверсии достался. Командует. Ать-два налево! Дима тонкий, с ним так нельзя. Он солдафонства не выносит. Хотя Ивана Алексеича тоже можно пожалеть. Не маршал, конечно, но все-таки майор. Привык к субординации. А тут –  Дима. На нем играть нельзя, он не военная флейта. 

За моей спиной что-то тихо скрипнуло. Я оглянулась. Штирлиц таки освежила свои мозги сном и шпионски-незаметно смылась из комнаты. Ничего хорошего это внезапное исчезновение не сулило. У меня что-то задергалось под левой коленкой. 

Так и есть. В коридоре раздались людская молвь и конский топ. Топал Жуков, то есть Марейко. Он удивительно напоминал конный памятник кому-то. Ну да, собственно Жукову. Но не тому, который Марейко, а маршалу. Вы когда-нибудь пробовали метаться в гневе? А строевым шагом? На это стоит посмотреть. 

–  Значит, я –  «ать-два налево»? Солдафон? Тупая военщина? На флейте играю?

–  При чем здесь флейта? –  недоумевал Дима. Он был тучен и задыхался. 

–  Скажите еще, что и вы здесь ни при чем! –  параллельно с Жуковым по коридору метался в гневе Михаил Ефимович. –  Скрывать от меня свои разработки! Когда я весь на нервах! Когда заказчики оборвали все телефоны! 

–  Ать-два? Ать-два? –  рычал Жуков, топая, как рота на плацу. –  Субор-р-р-динация вам не нравится? 

–  Я все понял! Мне открыли глаза! –  вел свою партию Ефимыч. –  Вы хотите воспользоваться моими связями! Вы хотите один огрести все денежки! А я же вас финансировал! Предоставил реактивы и помещение! В конце концов, подбросил идею! 

–  Прикажи отрубить мне голову, Робеспьер! –  Дима так горделиво вздернул подбородок, что я на секунду увидела на нем черный театральный плащ. Да еще и какая-то шпага билась о бедро. Или обо что там бьются шпаги, которых нет? 

–  А кто тут Робеспьер? –  вопросила я пространство. 

Пространство отозвалось бодрым голосом Семирадского: 

–  Да Ефимыч же! Ты вообще… Пол-лекции проспала или что? 

Ну не то чтобы проспала, а как-то… Свойство у меня такое: если что-то кажется не заслуживающим внимания, то я отлетаю куда-то. Честно говоря, я и во время тестирования тыкала пальчиком наобум. Какой из меня Наполеон? Скорее уж гибрид Винни-Пуха с осликом Иа. 

Отлетела –  и прослушала, что Ефимыч у нас –  психотип Робеспьер. Жуткое дело! Знай я, что начальник –  Робеспьер, я бы в другое место нанялась. Романтика Революции –  это не мое. 

–  Пойдемте, девочки, все-таки накатим! Рабочий день кончается, а мы еще ни в одном глазу! –  Семирадский обнял меня и Верочку за плечи и ласково, но настойчиво повлек в наш закуток. Это было мое Ватерлоо. Мы накатили. 

Бальзак философствовал на предмет того, что все вокруг нас –  только человеческая комедия, и трепал Верочку по затылку, заставляя ее кивать, точно китайского болванчика из андерсеновской сказки.

–  Эх, Гексля, Гексля, хороший ты человек, только неизвестно кто! 

Наша с Бальзаком сомнительная диада превращалась в устойчивую триаду, что меня почему-то грело. 

Утро в лаборатории началось с планерки. Она же летучка, она же пятиминутка. Слово взял соционик Кравцов, который все положенные полтора часа пятиминутки живописал преимущества своего метода, особенно упирая на высокие результаты, продемонстрированные парой Гамлет –  Жуков в первый же день совместного сотрудничества. Ефимыч отряхнул со своих ног прах вчерашних раздоров и согласно кивал. 

Во мне это натужное ликование разбудило здоровую подозрительность, направленную все больше в сторону парочки (извините, диады!) Штирлиц –  Достоевский. 

Надо бы Музе наступить на язык… Небось опять роман сочиняет, наш Федор Михайлович… 

Федор Михайлович и в самом деле сочинял роман. 

–  Кирочка, Кирочка, я так волнуюсь… Вот Игорек с Антоном теперь работают вместе, а это же… Взрывоопасно! Вы же знаете, Игорек увел у Антона жену, такую рыженькую, Ирочку… Все очень переживали, потом как-то утряслось… Но, согласитесь, им очень тяжело видеть друг друга в такой непосредственной близости… Тем более, Игорек не знает, что Ирочка тайком все-таки бегает к Антону. Потому что Игорек –  он, конечно, положительный, а Антон –  это роковая страсть… 

Короче, вы поняли: в этот день в лаборатории никто не работал. Потому что уже в одиннадцать утра Горький (психотип Игорек) бил морду Есенину (психотип Антон). Все прыгали вокруг, топчась по разбитым колбочкам, и пытались их растащить. Только Кира Штирлиц сидела в своем закутке и подпиливала ногти. Можно было не сомневаться, что ее отпечатков пальцев в этом деле найти не удастся. 

Я, конечно, не тактик и тем более не стратег, но решение приняла единственно верное: сматывать удочки. Написала заявление и окинула прощальным взглядом свои штативы, где забытая пробирка зацветала какими-то сиреневыми цветочками, и Бальзака с Гексли, немыслимым образом устроившихся в одном кресле. 

Так что уж и не знаю, как дальше этот подозрительный соционик Кравцов (психотип О. Бендер) протаскивал любимую теорию в жизнь. Но своего они с Михаилом Ефимовичем все-таки добились –  лаборатория взорвалась. К чертовой матери. Трое суток над городом летали вареные макароны по-флотски. 

Хорошо еще, день взрыва был выходным, и вроде бы люди не пострадали. Семирадский с Верочкой точно не пострадали. Они в этот день бракосочетались. 

Я была свидетелем. В треугольной шляпе.

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-yumorina.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы