Далеко от меня

Там, где нас нет

Михаил Рабинович

Такая странная музыка –  если аккуратно, чтобы получилось подлиннее, вытащить из тренировочных брюк похожую на червяка резинку, приложить ее близко-близко к уху и указательным пальцем водить по ней сверху вниз, то получится похоже: нежно и неспокойно. 

Ровно десять часов утра. Последние известия. Новых трудовых успехов достигли нефтяники Азербайджана. Голос у дикторши мощный, уверенный, радостный. Наверное, она никогда не кашляет. 

Я болен и не пошел в школу. Бабушка на кухне. Я слушаю радио. В 10.20 должна начаться передача «Звездочка». 

Кто идет? Мы идем – 
Дружные ребята. 
Кто поет? Мы поем –  
Ок-тя-бря-та. 

А потом один октябренок задорно скажет: «В эфире –  „Звездочка“». И добавит чуть с хитринкой: «Наша октябрятская „Звездочка“». 

Читать мне тяжело, в комнате никого нет, и, если бы не радио, было бы совсем скучно. 

Я и сейчас помню –  в 10.20, каждый вторник и четверг. 

Саша Кудимов из Петрозаводска плохо учился, обижал девочек и вообще противопоставил себя коллективу. К концу передачи он понял свои ошибки и встал на путь исправления. 

Я был тогда смешной, толстощекий, нервный. В очках. Слушал радио. Сейчас не слушаю. 

А Саша Кудимов из Петрозаводска тоже вырос –  прошло больше тридцати лет. Вторая жена, трое детей, с женщинами снисходительно-резок, пользуется у них успехом, начал седеть, просыпается иногда в три часа ночи и тоже не может уснуть из-за обычных, простых мыслей. 

А потом в 10.35 –  радиоволшебник Николай (забыл отчество) Литвинов. Он рассказывает сказки почти каждый день –  его голос я слышал не реже папиного. На комбинате вечно какие-то проблемы. 

Крибле-крабле-бумс. 

Литвинов так сладостно растягивает гласные, что замирает сердце. Сейчас начнется. 

Жили-были... 

В нашей квартире жили тридцать семь человек. Люди разных профессий –  продавцы овощного отдела, грузчики, разнорабочие, продавцы винно-водочного. 

Громадная, с лепным потолком, кухня, и у каждой семьи –  свой стол. 

На кухне скандалили и даже дрались. (Позавчера Виктор Петрович выбил зуб непрописанному жильцу из комнаты у черного хода. Я видел это, я видел.) 

Но было чисто. Потому что строго соблюдался график уборки квартиры. 

А в одиннадцать –  производственная гимнастика. Ставим ноги на ширину плеч, руки в сторону. Вдохну-у-ули... 

Почему-то всплывает фамилия Гордеев. Наклоны туловища вниз. Прямее, прямее. Не сгибайте ноги, не сгибайте. Спина должна быть прямая. 

Я не понимал тогда, откуда Гордеев знает, что кто-то ошибается, как он это видит. Радио ведь... 

Бабушка возвращается –  суп на плите, крышка закрыта плотно. Все равно могут открыть и бросить в кастрюлю какую-нибудь гадость. Бабушка снова идет на кухню. 

Недавно дедушка купил «Спидолу». Теперь, когда я сплю, можно слушать Би-Би-Си. Если я не буду спать в это время, то могу случайно проговориться. Соседи, оказывается, только этого и ждут. Они сволочи, не при ребенке будь сказано. Бабушка с соседями с утра до вечера. Тридцать два человека, не считая нас, нужно иметь стальные нервы. 

Тридцать два –  это особое число. У взрослого человека тридцать два зуба –  до того, как ему выбьют первый. Если выбьют или удалят два –  то останется тридцать. Я хорошо считаю, для своего возраста. И уже носит очки, ай-я-яй! Шейнер пунем. Можно дать ему шоколадкас?

Я умею настраивать «Спидолу» на третью программу. В 11.30 там всегда какой-нибудь спектакль для детей. 

«На графских развалинах», вторая часть. Ничего не понятно, но жутко. Рядом, на развалинах, прячется враг. Мой враг. Но все будет хорошо. Третья часть –  завтра. Я еще не пойду в школу. Часто болею. 

Звонит мама. Все будет хорошо. Горло болит, но меньше. Да, бабушка дала мне лекарство. Она на кухне. Не надо ее звать. 

Телефон есть только у нас. Еще один –  общий –  в середине коридора. Желающих всегда много, не пробиться. Поэтому ругань. Но в коридоре чисто. Потому что строго соблюдается график –  каждая комната дежурит столько недель, сколько в семье человек. 

За меня уже давно убирают, а Витьку только что включили в список –  ему исполнилось три месяца. Запах от его пеленок невыносимый, и на кухне, и в коридоре. Она и пеленки не гладит, прости-господи. И отца нет, прости-господи. И пьет, прости-господи. Прости-господи. Это надо запомнить. Я уже узнал, что такое женщина-бля. Пьяная женщина, вот что такое. Я понял это по смыслу всего предложения –  там, в коридоре. Бабушка тихо разговаривает по телефону, а я все слышу. Я и про Би-Би-Си кое-что услышал и догадался обо всем. Би-Би-Си похоже на Тбилиси. 

Тридцать два человека, не считая моих, и ко всем нужны стальные нервы. Да и к моим тоже. Ну ладно, пойду кормить. 

Я не хочу, пусть остынет. Еще только 12.30. «В рабочий полдень». 

«Болеро» Равеля... Я представляю караван верблюдов, бредущих через пустыню. Однообразный утомительный пейзаж, песок, от солнца болит голова, горло. 

Бабушка дает мне лекарство. 

–  Нет, не выключай, –  говорю я. 

Верблюды ускоряют шаг, теперь легче дышать. Впереди –  вода. Мне надо больше пить, чтобы поправиться. И пора обедать. 

Я вожу ложкой по тарелке. Верблюды потихоньку исчезают. 

Я иду в уборную. В коридоре шепчутся две трезвые соседки. Я разбираю только: «они», «они». Увидев меня, замолкают. Значит, говорили о нас, и тоже не хотят, чтобы я слышал: «они» –  это мы, конечно. А кто «мы» –  непонятно. 

Телефон, как всегда, занят. 

Равель –  похоже на Рахиль. Я люблю играть в слова. Я играю сам с собой –  знаю, что такое рифма, а недавно придумал новое слово –  тенн-денн-ция. Как будто струна или резинка от тренировочных брюк –  дрынь-дрынь. А рифмоваться могут совсем непохожие слова –  например: слякоть –  плакать. 

В «Рабочем полдне» теперь песня: 

Вовсе не страшны ни дождь, ни слякоть, 
(Что-то там еще) и косогор. 
Чтобы не пришлось любимой плакать, 
Крепче за баранку держись, шофер!

Может быть, я буду шофером. Хотя вряд ли. 

В 13.10 –  объявления. Фабрике «Большевичка» требуются шоферы, учетчицы, прядильщицы, мотальщицы... 

Я все еще слушаю: в панорамном кинотеатре «Ленинград» новый... засыпаю. По ленинградской радиотрансляционной сети объявляется перерыв до четырнадцати часов. А потом смешные звуки –  будто икает человек, только не пьяный, а трезвый. Засыпаю. 

Но не заснуть –  как сейчас, в три часа ночи. 

Может быть, я до сих пор не сплю. 

А может быть, все это был сон. 

Засыпаю. 

Хорошо, что я проснулся вовремя... 15.00. По третьей программе еще один спектакль. «Дикая собака динго». Рувим Фраерман. Опять не помню отчества. Впрочем, и так ясно. 

Что было на самом деле? Все забывается. 

Я забываю слова из песни: 

(Какое-то) море, (какая-то) пена 
(Не помню чего) бесконечная смена. 

Но что это был за голос у поющей девочки (я тогда и подумать не мог, что это актриса)! Нежный, невыносимо приятный голос. К горлу подступает комок –  не потому, что оно болит. Музыка и голос проникают в меня, охватывают полностью. 

Дикая собака динго. Другое название –  повесть о первой любви. 

А слова –  они не так уж и важны. 

Дескать, привет, привет, я –  кенгуру, кенгуру, я за прыжки ничего не беру. 

Восторженно и грустно –  я и не представлял, что так бывает. Печаль –  это слезинка, а не рыдания. Я расту. 

А когда я расту? Вообще, когда люди растут? Вот человек просыпается утром, такой же, как и вчера, перед сном. Сегодня до вечера он тоже не изменится. Завтра –  опять утро, человек опять такой же. И к следующему вечеру тоже –  если, конечно, не случится какая-нибудь неприятность. С зубом, например –  если выбьют или удалят. И так, не меняясь, изо дня в день, изо дня в день... 

Но ведь человек растет –  ребенок становится взрослым, потом стариком. Когда же растет? 

Я и теперь не знаю, когда –  во сне? Или если не уснуть –  в три часа ночи. 

–  Пока их вырастишь... –  вздыхает бабушка. –  Звони, конечно. Что же ты сразу не пришла. Какая у него температура? 

–  Тридцать девять и семь, –  говорит Витькина мама. Она набирает «скорую». 

–  Пока их вырастишь... –  вздыхает бабушка. 

15.40. «Правильно ли мы говорим?» Передача о русском языке. Слушатель Быков из Москвы спрашивает, где правильно поставить ударение в слове «каталог». Отвечаем товарищу Быкову. 

А вот ответа не помню. И до сих пор не знаю, где правильно. 

Не только слева направо. Наши друзья арабы пишут справа налево. 

Бабушка недовольно хмыкает. 

–  А знаешь, кто еще пишет справа налево? 

Я знаю. Шейнер пунем. 

А в 16.00 –  «Ровесники». Передача для старшеклассников. Похоже на «Звездочку», только серьезнее. Комсомольское собрание в школе № 1 Ленинского района. Песня о комсомоле по многочисленным просьбам. Лев Пирогов из Рыбинска ругается нехорошими словами, противопоставляет себя коллективу, и даже схватил в физкультурном зале девочку из 9-Б чуть ли не за плечо... 

Если бы я слышал другие передачи, то кое-что изменилось бы в моей жизни. Но все равно бы я просыпался в три часа ночи. Или нет? 

Интересный вопрос задал мне десятиклассник, фамилию которого я сейчас называть не буду. 

Предстоят выпускные экзамены, родители хотят, чтобы он поступал в институт. А зачем, спрашивает он. Зачем работать, прикладывать усилия, мучиться, преодолевать сложности, если все равно пройдет время, мы умрем, и от нас ничего не останется? Зачем нужно все, если не остается ничего? 

Я хорошо помню этот вопрос. Зачем? 

Ответа вот не помню, опять не помню. 

Болит горло и страшно. Зачем нужно слушать, если страшно. 

17.00. Радиостанция «Юность». Я выключаю радио. Мы играем с бабушкой в слова, я разговариваю по телефону с одноклассником Павликом, скоро все придут с работы и будут любить меня, спрашивать, какая температура, и жалеть. А радио больше не буду включать. Зачем? 

Почему-то включаю. В 18.40 –  «Ленинский университет миллионов». До маминого прихода десять минут. В китайском руководстве верх берут нездоровые тенденции. Ой! Тенденции. Миллионы взяли мое слово –  это же я придумал! А откуда они знают, что это слово значит? Я ведь и сам не знаю. 

Ничего не значит –  и все другие слова ничего не значат. Сейчас придет мама. 

Я –  маленький, толстощекий, нервный. 

Оно никуда не ушло –  я еще помню то время. 

Я еще помню то время –  10.20, 11.30, 15.00, 18.40... 

Вспомнил отчество радиоволшебника –  Владимирович. Николай Владимирович Литвинов. 

Крибле-крабле-бумс. 

Жили-были... И все –  пересохло во рту, красное горло... но зачем проверять –  болит ли? глотать обиду... или вину. Зачем? Просто: жили-были... 

Я ложусь спать –  уже поздно. Кто хочет, может посидеть со мной (это я так шучу). Я опять слышу радио –  тихо, из другой комнаты. 

Капли датского короля пейте, кавалеры! 
Капли датского короля пейте, кавалеры... 

Слова сливаются, я их плохо разбираю... Что это за каплитанский король и почему его надо пить? Слова сливаются, но я понимаю: за стеной –  чудо. 

Не сегодня –  я уже сплю. 

 

На самом деле все было не так, как мне кажется сейчас. И не так, как было на самом деле. 

А тренировочные брюки отлично помню –  обязательно черные или синие. Можно аккуратно вытащить резинку. Сейчас таких резинок нет, но можно найти другую. Натянуть ее, ударить указательным пальцем и услышать музыку. Только надо держать резинку близко к уху. Близко-близко.

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-angrybird.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы