Женщины в его жизни

На том бережочке

Михаил Рабинович
 

В сущности, каждый человек достоин жалости.

– Представь, – говорит Гольдинский, – ты готовишься, скажем, к шахматной игре: изучаешь дебюты, анализируешь партии выдающихся мастеров прошлого, занимаешься общефизической подготовкой...

«Это аллегория», – понимаю я.

– Вспоминаешь собственные успешные... гм... комбинации, встречи и ошибки...

Гольдинский зануден.

– Не чавкай, – говорю я. – И при чем тут шахматы? Я же спросил тебя про Верку.

Гольдинский пережевывает пищу тщательно. Это полезно для здоровья.

– И вот игра начинается, – говорит он. – Пожатие рук, время пошло. Первый, малозначительный ход, начинающий, впрочем, борьбу по всему полю – развитие отношений, то есть фигур... слабые и сильные поля, жертва качества за инициативу, скрытые угрозы... Ты делаешь нормальные, естественные ходы и вдруг понимаешь, что твое положение очень тяжелое.

– Почему?

Гольдинский улыбается. В этой улыбке – отражение тягот всей тысячелетней истории нашего народа.

– Неожиданно выясняется, – говорит Гольдинский, – что вы играете не в шахматы, а в городки.

Мы встречаемся с ним каждую пятницу вот уже два года. Поэтому я к нему немного привык.

– Городки? – спрашиваю я. – Почему городки?

– Если бы я знал, – вздыхает Гольдинский. – Но понятно, что ход конем с ж-один на эф-три, вполне приемлемый для шахмат, с точки зрения городошного спорта выглядит нелепо. Зрители смотрят на тебя как на сумасшедшего. Про партнера я уже не говорю.

Я заканчиваю свой ланч раньше и внимательно смотрю на Гольдинского. Что-то он полысел в последнее время.

– В общем, мы с Веркой расстались.

Музыка, из-за которой мы, собственно, и ходим в этот китайский ресторан, обрывается.

– Тут есть несколько вариантов, – говорю я. – Можно подать протест в шахматную федерацию. Можно всерьез заняться городками, чтобы продолжить борьбу. Можно...

Гольдинский меня перебивает.

– Можно сделать вид, что так и должно быть: один играет в шахматы, другой – в городки. Но у городошника преимущество – бита в руках. А у шахматиста только мощь интеллекта.

Гольдинский с уважением поглаживает лысину.

– Мы расстались с Веркой, – говорит он и улыбается. – Стоит ли жаловаться, гневить Того, Кто Устанавливает Правила? В молодости я встречал человека и думал: «А ведь когда-нибудь я обязательно увижу его в последний раз. Понимаешь, в последний». Сейчас это, конечно, стерлось, – добавляет он как бы с сожалением.

Гольдинский, оказывается, был женат, и на удивление долго. Узнал я об этом случайно.

Дело в том, что Гольдинский писал роман. В одну из наших первых пятниц он неожиданно принес пухлую папку, перевязанную розовым бантом. Я согласился не пачкать листы жирными пятнами, и на таких приемлемых условиях получил рукопись на неделю.

Это был удивительный роман. Действие переносилось из страны в страну, из одной исторической эпохи в другую. Герой, в блестящих чертах которого не было, казалось, ничего от автора, изящно разъяснял сложные философские теории, устройство технических аппаратов будущего, таинственные загадки прошлого.

Роман был наполнен непонятными аллюзиями и ссылками на незнакомых мне исторических личностей. Язык его, аккуратный и изысканный, был несколько суховат.

В общем, я был потрясен.

Только одна сюжетная линия показалась мне выбивающейся из общей структуры произведения: когда после очередных путешествий герой возвращался к своей жене, то описание ее недостатков и стиля поведения сопровождалось грубо-эмоциональными выражениями или, наоборот, занудно-меланхолическим завыванием. Казалось, эти строки писал другой человек.

Иногда просто шло несколько страниц нецензурных ругательств без каких бы то ни было литературных вкраплений.

– Здесь ты, пожалуй, переборщил, – сказал я, показывая Гольдинскому одну из подобных страниц.

– Но ведь она такая стерва, – ответил Гольдинский, и удивления на его лице было больше, чем любых других чувств. – Такая стерва...

Жена Гольдинского жила в другой стране. Даже на другом континенте – в немецком городе Кельне. Если бы они находились ближе друг к другу, это было бы опасно для обоих.

– После каждого телефонного разговора с ней, – говорит Гольдинский, – у меня бьется сердце в висках.

Сейчас вид у него еще более вялый, чем обычно. Осень. Осенняя пора тяжело действует на таких аккуратистов, как Гольдинский: есть какой-то непорядок в беспомощном круженье желтых листьев, в надутых ветром щеках луж, в низких, будто разломанных, облаках.

Здесь, в китайском ресторанчике, ничего этого не видно. Вежливые официанты улыбаются нам, постоянным посетителям, широко и радостно.

– Все это фальшь, игра, – произносит Гольдинский, – но пусть лучше мне притворно улыбаются, чем искренне говорят, что я мерзавец и шкаф.

– Шкаф? – переспрашиваю я и осекаюсь: Гольдинскому может быть обидно, что я не удивился слову «мерзавец».

– Шкаф, – подтверждает он. – Шкаф, набитый чем-то – я не разобрал чем. К счастью, была плохая слышимость.

Жену Гольдинский вспоминает все чаще.

Благодаря одному из разговоров с ней Гольдинский приобрел дом.

Он решил разбогатеть, пусть медленно, но с большой степенью вероятности.

Поэтому он купил акции IBM.

Гольдинскиий открыл счет в фирме, которая позволяла совершать все финансовые операции на бирже самостоятельно, со своего компьютера. Не сомневаюсь, что он изучил множество материалов, прежде чем выбрал время для покупки. Не учел он только одного – в это же время ему на работу позвонила жена. (Вот что я заметил – всех своих подруг Гольдинский называет по имени – Верка, Танька, Нинка, – а вот имя жены, причем бывшей, даже не произносит. «Звонила жена», – просто говорит он, и улыбается при этом... Осень, осень.)

Так вот, позвонила жена. Скандал начался легко и уверенно.

– Можешь себе представить, – говорит Гольдинский, – что я видел на экране своего терминала.

«Он чавкает, – думаю я, – странно: ест аккуратно и чавкает. За два года я не могу привыкнуть к этому. Странно».

– Вместо ста акций я купил тысячу. Набрал лишний ноль, понимаешь?

Вечером, дома, Гольдинский ужаснулся еще одной своей ошибке – вместо ценных бумаг солидной корпорации он приобрел акции расположенной в техасской дыре мелкой компании, которая производила скрепки, точилки и календарики с изображениями красоток, обнаженных до максимально допустимых существующим законом пределов.

Символ этой компании от IBM отличался лишь на одну букву, и разгоряченный Гольдинский перепутал.

На следующий день на работу Гольдинский не пошел. Биржа обычно открывается в девять тридцать. Избавиться от техасской компании надо как можно раньше.

Гольдинский сидел у своего компьютера и смотрел на часы.

В девять двадцать пять позвонила жена. Гольдинский сразу сказал, что ни сил, ни желания, ни времени скандалить у него сегодня нет, но жена что-то ответила...

В ресторане мы сидим всегда за одним и тем же и столиком. Гольдинский берет одно и то же – курицу с овощами. И вообще, тут ничего не меняется. Развешенные по стенам картины напоминают о постоянстве и спокойствии – лебеди в пруду, рисовые поля, лунная дорожка...

Недавно появился еще один сюжет – обнаженная девушка обнимается с бледным и тоже неодетым юношей. Детали картины, правда, скрыты в ночи.

– Они в экстазе, – спокойно говорит Гольдинский. – Но смотри, как умиротворены их лица.

Любовь – это высшая мудрость, – он поглаживает лысину, – хотя и довольно низкое занятие.

Нас любят в этом китайском ресторане. Мы даем щедрые чаевые.

– У этой музыки – ты чувствуешь? – запах мандаринов.

Мне не хочется ничего отвечать. И не надо – Гольдинскому сейчас не нужен собеседник – он сам будет перебрасывать мостик от одной своей мысли к другой, пока не окажется на качающемся мостике через немецкую реку Рейн и не сорвется в привычную пропасть.

С женой он познакомился на первом курсе.

Сказать, что к тому времени он не знал о тайне отношений между мужчиной и женщиной, было бы неверно: во-первых, разве кто-нибудь может похвастаться тем, что полностью постиг эту тайну, а, во-вторых, были ведь у Гольдинского какие-то отличницы, по английскому и по литературе, и после свиданий с ними – Гольдинский описал это в своем романе – все тело героя горело, будто после душа.

Для чистоплотного Гольдинского это высшая степень похвалы – думаю, что отношения зашли далеко.

Однако Гольдинский был отягощен необоснованными иллюзиями, ненужным джентльменством и невнятными желаниями.

Все многообразие духовной жизни сводится, как выяснилось, к монотонным с эстетической точки зрения способам получения немыслимого наслаждения. По крайней мере, так написал Гольдинский в своем романе – возможно, по другому поводу.

В тот день, когда Гольдинский в самый первый раз позвал жену к себе домой и они лежали, обнявшись, голые и беззащитные, у Того, Кто Устанавливает Правила, видно, было много свободного времени, и он обратил на них внимание.

Так или иначе, но Гольдинский попал под обаяние жены, как под трактор.

– Так вот, в девять двадцать пять позвонила жена. Мы проругались с ней до четверти одиннадцатого, – сказал Гольдинский. – Знаешь, бывают такие моменты, когда время летит незаметно.

– Потом я положил трубку. Ну не положил, а бросил... – Гольдинский улыбается. – И сразу, как только смог, посмотрел на свои акции.

Гольдинский рассказывает это уже не в первый раз. Я знаю, что случилось: техасскую компанию купил промышленный гигант, которому как раз не хватало скрепок. Или, скорее, календариков.

Акционеры (а их оказалось очень мало) увеличили капитал в два с половиной раза. Акции компании подскочили мгновенно.

Сообщение о промышленном гиганте пришло рано утром. Если бы Гольдинский продал свои акции до разговора с женой, а не после, он бы не заработал в этот день сто тысяч долларов – сумму, достаточную для первого взноса на покупку дома.

Это получилось случайно, вопреки логике. Правила какой игры должен был нарушить Гольдинский, чтобы ему так повезло?

Причем повезло вдвойне. Слухи о промышленном гиганте оказались ложными. В тот же день цена акций опустилась на прежний уровень, а потом еще ниже.

– Повезло, – говорит Гольдинский. – Как будто я бежал в толпе марафонцев по Бруклинскому мосту... Вдруг налетел ветер, ураган... Подхватил меня и перенес на другую сторону моста... А всех остальных сбросил в воду. Впрочем, повезло ли?

Однажды ночью Гольдинского разбудил беспрерывный стук в дверь. То есть не разбудил – Гольдинский не спал, потому что ждал телефонного звонка – но все же...

На пороге купленного из-за невероятного стечения обстоятельств нового дома стояла нервно шепчущая что-то на английском совершенно голая женщина. Рассказывая об этом, Гольдинский, впрочем, употребил более нейтральное слово «нагая».

И вообще, он сделал упор на английский язык этой женщины. (Когда мы приехали в эту страну, то делили людей не на мужчин и женщин, а на своих и чужих – американцев и русских... или на белых и черных – как в шахматах.) Женщина поблескивала на фоне луны.

Гольдинский впустил нагую гостью в гостиную. Он тоже был неспокоен – в это время его дочка (от жены, конечно) была в воздухе. Дочка летела не от Гольдинского и не к нему, но обещала позвонить, как только доберется. Первый в жизни самостоятельный полет. Следующий будет к Гольдинскому. Они так договорились, но Гольдинский все же не был в этом уверен.

Женщина объяснила, что она живет в соседнем доме и что сбежала от мужа, который совершенно безосновательно извел ее ревностью, а сейчас грозится убить и ее, и вымышленного любовника.

Одежду она не попросила, наверное, постеснялась. Гольдинский предложил ей халат. Тут как раз ворвался муж – с ружьем, естественно.

Женщина завизжала.

Совершенно некстати Гольдинский вспомнил название пьесы Погодина «Человек с ружьем», а потом Ленина и вообще всю свою жизнь – оловянных солдатиков, октябрят, кошку Мурку, школу, институт, первый поцелуй, первый скандал... всю жизнь – так обычно бывает в конце, говорят знающие люди.

Муж нагой женщины был пьян и много говорил. Его английский был в тот момент непонятен Гольдинскому.

– Положите ружье, – сказал Гольдинский по-русски. – Я сейчас все объясню. Это недоразумение.

Тогда его собеседник выстрелил.

Женщина опять завизжала.

– Подумать только, – говорит мне Гольдинский, – на каких-нибудь пять... ну шесть метров ближе и...

Он вздыхает и улыбается.

– Я бы имел возможность задавать какие угодно вопросы Тому, Кто Устанавливает Правила... Насчет стрельбы в эндшпиле тоже... Одна пуля попала в телевизор.

– А другая? – спрашиваю я.

– Она не выпущена, – говорит Гольдинский, – пока не выпущена, я имею в виду.

Соседка, восхищенная его мужеством, теперь приходит к нему часто и готова на все. Ее мужа посадили в тюрьму, где он вел себя хорошо, и его выпустили. Дочка Гольдинского позвонила сразу – ее первый полет прошел нормально. Она совсем выросла, дочка, подумать только. Когда-то Гольдинский учил ее играть в шахматы, и она проявляла к этому способности, только не любила проигрывать – вдруг объявляла, что они играют в поддавки.

Муж соседки снова дома, а она приходит к Гольдинскому, говорит ему по-английски невероятные слова и любуется, как он ест. Гольдинский ждет второго выстрела и нового звонка.

– Жена спросила, мол, неужели нашлась женщина, которая считает меня мужественным...

Гольдинский улыбается не так, как всегда.

Мы встречаемся с ним каждую пятницу в китайском ресторане вот уже три года. Опять осень. Звучит мягкая музыка. Гольдинский ест курицу с овощами. Я рассматриваю картины на стенах. Той, на которой влюбленная пара, – нигде нет, как будто никогда и не было.

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-dush.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы