Реприза имела успех (1)

Эхо смеха

Михаил Липскеров

Из будущей книги

Должен вам заметить, уважаемые господа, второго такого отца, как мой папа, в моей жизни больше не было никогда. Более того, это один из двух людей, благодаря которым я появился на свет. И живу (на данный момент) уже 75 лет. Папа был одним из немногих людей, которых называют интеллигентами. Хотелось, чтобы так же обо мне отзывались и мои дети. Но, боюсь (я вообще пугливый человек), что этого не произойдет.

А папа… С ним за одним столиком в ресторации Дома актера прекрасно себя чувствовали и Р. Я. Плятт, и М. А. Светлов, и запросто, расцеловавшись, подсаживалась виолончелистка Нина Дорлиак. Не очень себе представляю Нину Дорлиак за одним столиком с Павлом Волей. После поцелуя.

Папа был одним из последних конферансье в Советском Союзе, которые целовали дамам ручку и придерживали после себя дверь в метро. Его любили все. (Я не о женщинах.) На эстраде его практически никто не называл по имени-отчеству, для всех он был дядя Федя. С добавлением «наш домашний местком». Все молодые артисты эстрады могли прийти к нему за защитой. Причем не только «разговорники», но и эстрадные певцы, и даже джазмены. К примеру, он грудью защищал Лену Камбурову, Жанну Бичевскую, а когда на одном из худсоветов громили джаз Лаци Олаха, он потребовал рассмотреть на партсобрании персональное дело коммуниста Федора Липскерова, поставившего антисоветскую программу. Испугались! Более того, оплатили и сценарий, и постановку. На его совести — сохранение в живых театра-студии МГУ «Наш дом», кураторство над которым ему доверил какой-то легкомысленный фраер из райкома партии. И так далее, и тому подобное…

И ко всему прочему, он был весьма и весьма остроумным человеком. Даже более остроумным, чем его сын…

…Который вспомнил всяческие истории, происшедшие с папой, записал их и представляет некоторые вашему вниманию.

 

1

Году эдак в 36–37-м папа был руководителем агитбригады молодых немецких антифашистов-эмигрантов «Колонна Лингс». Главным там был некий Хельмут Домериус. В 37-м году их, как водится, повязали, как «филиал гитлерюгенда в СССР». Приходили и за папой, но не

застали дома (подробности в моей книге «Белая горячка»). И многие годы папа ничего о них

не слышал.

В 59-м году он с Мироновой и Менакером приехал на гастроли в Берлин. И первым, кого он встретил в кабинете директора Берлинской филармонии, был ее директор Хельмут Домериус. Хельмут бросился к папе, но папа остановил его суровым жестом:

— Стоп!

И после паузы:

— Ты уже распустил свою организацию?

Реприза имела успех.

 

2

Году эдак в 47-м, 7 ноября, в 7 часов, в квартире известного конферансье с дореволюционным стажем Михаила Наумовича Гаркави раздался телефонный звонок… Михаил Наумович славился своим необъятным телом, импровизаторским талантом и бессмысленной

любовью к вранью. Другой конферансье с дореволюционным стажем Александр Абрамович Менделевич говорил про него: «Если Мишка сказал „Здрасьте“, это тоже еще нужно проверить». Причем он свято верил во все, что он соврал. С моим папой, несмотря на разницу в возрасте, они очень дружили. Теперь, после преамбулы, вернемся к началу.

Итак. Году эдак в 47-м, 7 ноября, в 7 часов, в день 30-й годовщины Великой Октябрьской революции в квартире известного конферансье с дореволюционным стажем Михаила Наумовича Гаркави раздался телефонный звонок… Сонный Гаркави снял трубку. Звонил папа:

— Мишка, я тут слушал радио. Оказывается, ты не один брал Зимний дворец…

Реприза имела успех.

 

3

Году эдак в 63–64-м папа имел себе гастроль в городе Одессе. С таким себе ничего

певуном из Югославии Джордже Марьяновичем. И гастроль эта проходила в Летнем театре, что на Дерибасовской, напротив хотела с революционно-спортивным названием «Спартак», который нас совершенно не интересует, но рядом было заведение с подачей изумительно-жареной ставридки, которую папа очень. И вот он ест себе в заведении ставридку, получает удовольствие и весь из себя хорош поздней красотой творчески-интеллигентного джентльмена из отсюда, но уже не совсем. Он стоит себе с жареной ставридкой на вилке в шевиотовом костюме, крахмальной рубашке, вызывающе-малиновой «гаврилке» и с красной розой в петлице. Как память о чехословацкой певице Гелене Лоубаловой, которая «красную розочку, красную розочку

я тьебе дарью» и дарьила эту самую красную розочку папе. Ай-ай-ай, как это было хорошо… Сад Эрмитаж, эстрадный театр, московский бомонд… Чтобы вы знали, в Москве тоже был бомонд. Конечно, не тот бомонд, что в Одессе, но и не та пародия на него, что в Питере…

И вот папа отъел свою ставридку и постольку, поскольку до концерта было еще время,

то он отправился к улице Советской Армии — посидеть в сквере. А в этом сквере было

гнездовье футбольных фанатов. Которые как раз об это время обсуждали сравнительные достоинства одесского «Черноморца» и сборной Бразилии. И вот папа попал в самый разгар сравнения. И стоял, и слушал, и получал удовольствие. От того, что он среди людей с весьма интересным миром. А главное, от жареной ставридки, которая жила в нем и несла своей угасающей жизнью маленькое тихое счастье. Возможно, он даже о чем-то говорил с этой жареной ставридкой, этого я сказать не могу, потому что впечатления об этом вечере с сорванным концертом, потерянной вызывающе-малиновой «гаврилкой» и втоптанной в… ну, во что-то

красной розочкой несколько смешались. Потому что в разгар счастья его (папу) из этого

счастья выдернул преклонных лет джентльмен в соломенном канотье вопросом: «Ну, а вы,

товарищ, имеете что сказать по этому поводу?»

Товарищ (папа) не имел что сказать, но промолчать было бы невежливо, поэтому он на

вопрос преклонных лет джентльмена в соломенном канотье традиционно для Одессы ответил вопросом:

— А во что они играли?

Реприза имела успех.

 

4

Году эдак в 55–57-м папа вел концерт в ЦДРИ. Площадка престижная, публика более,

чем в среднем, интеллигентная, артисты — при званиях… И только папа просто интеллигентный и без звания. Он говорит какое-то вступительное слово и объявляет:

— Народный артист СССР Давид Ойстрах!

Аплодисменты. И вдруг вопрос из зала:

— Еврей?

Тишина. Папа:

— Еврей.

В зале легкое недоумение: как это дядя Федя не отбрил антисемита?..

— Народная артистка РСФСР Елизавета Ауэрбах!

Аплодисменты… Вопрос:

— Еврейка?

Тишина. Папа:

— Еврейка.

В зале уже недовольный гул…

— А сейчас — народный артист Российской Федерации балалаечник Михаил Рожков!

И через вздох:

— Вопросы будут?

Реприза имела успех.

 

 

Году эдак в 52–53-м в Московскую эстраду пришла телега из Петрунинского сельсовета села Петрунино. Что 12 сентября на концерте мастеров Московской эстрады в сельском Доме культуры обезьяна Чита из номера «Говорящая обезьяна» Бориса Югансана ругалась матом. Это для руководства Московской эстрады было чем-то новеньким, а посему оно наладило папу в

служебную командировку в село Петрунино для выяснения обстоятельств. Можно было бы, конечно, наладить его к Борису Югансану, но так как он был лицом заинтересованным, то это обстоятельство могло помешать объективному расследованию дела. А его взяло на контроль Главное управление цирка и эстрады Министерства культуры РСФСР. И вот руководство Московской эстрады наладило папу, как человека объективного, для выяснения причин, чего бы это приличная обезьяна Чита из номера «Говорящая обезьяна» в меру приличного Бори Югансана стала ругаться матом. В Доме культуры села Петрунино.

Через три дня папа вернулся в серьезном расположении духа с отчетом руководству. По

его словам, дело было так:

— На афишу «Борис Югансан и говорящая обезьяна» народ двинул со страшной силой,

так как никогда не видел говорящих обезьян и людей по фамилии Югансан. В первом отделении все шло нормально. Ванька Гурмыжский прилично откидал свои три булавы, уронив всего одну и всего три раза. Фира Лифшицайте имела скандеж с цыганскими романсами. Толя Власов отыграл на своей золотой трубе полонез Огиньского, правда, почему-то назвав его «любимой песней Ленина», а конферансье Сережа Киричек шутил не так, чтобы очень, но и не очень, чтобы так.

А во втором отделении должен был выступать Боря Югансан со своей говорящей обезьяной Читой.

Зритель в антракте освежился в буфете перцовкой под соевые батончики (тут папа почему-то задумался). Возможно, освежился перцовкой и Боря Югансан, но он это категорически отрицал, предъявив папе свежепрооперированную язву. Но говорящая обезьяна Чита перед выступлением была точно выпивши, о чем доложил менеджер при занавесе, который по доброте душевной говорящей обезьяне Чите эту перцовочку и поднес. А то что же ж, как же ж не выпить со

сродственником же ж, дарвинист хренов. Же ж…

Боря как-то выволок Читу на сцену, где она и должна была доказать, что она — говорящая. Но Читу швыряло в сон. Тогда Боря ущипнул ее за голый зад, чтобы как-то привести ее в говорящее чувство. И привел. Обезьяна прыгнула на занавес и, раскачиваясь на нем, разразилась отборным матом, что твой император Петр Первый. И осталось неизвестным, какой

текст уготовил для нее Боря Югансан.

Тут папа вцепился в штору на окне одной рукой, а другой стал колотить себя в грудь, выпятив губы и выкликая: «У-у-у-у-у» и прочие странные звуки. И, усталый, закончил свой доклад, бросив лысеющие кудри на грудь.

Руководство, внимательно внимавшее папе со всем вниманием, некоторое время молчало. А после молчания задало вопрос:

— Федор Александрович, а с чего зрители села Петрунина и Петрунинский сельсовет решили, что вот это вот «У-у-у-у» является матом?

Папа обвел руководство удивленным взглядом и ответил обидчиво:

— Как с чего? Им Боря Югансан переводил.

Реприза имела успех.

 

6

Годах эдак в 50–60-х Всероссийское гастрольно-концертное объединение располагалось в здании церкви, не помню ее названия, где-то в районе Никольской улицы. И все эстрадники ВГКО так ее и называли — Церковь. С утра в Церкви толпился эстрадный люд на предмет выяснения своей дальнейшей гастрольной судьбы, сбивались гастрольные группы, шла битва за концертные ставки, а также в редактуре рассматривались вопросы репертуарного характера, потому что в те времена артисты разговорного жанра проходили не по разряду энтертеймента, а в качестве бойцов идеологического фронта. И не были носителями «разнузданной пошлости», типа: «Возвращается мужик из командировки, а в кровати… хрен-то… Его брат. А его жена, наоборот, в шкафу!» (Обвал в зале.) А поэтому выступает трио братьев Исаевых! (Обвал в зале.) Из коих два брата — родные, а третий — двоюродная сестра! (Обвал в зале.)» Эту репризу написал и произносил я, за что был вздрючен сначала в газете «Винницкая правда»: «Не зовсим вдалым был конферанс», а потом — и в Церкви. Это были жестокие времена позитивной сатиры. «А

в отдельных магазинах нет отдельной колбасы».

И написателями, и произносителями текстов были почемуто люди семитского происхождения. И вот все они толпились в Церкви, обсуждали тексты будущих программ, фельетонов, реприз, решали другие творческие вопросы, типа концертных ставок и расценок за свои произведения.

И вот в один день (не помню, насколько он был прекрасен) годах эдак в 50–60-х папа

толпился в Церкви на предмет написания программы для Театра лилипутов под условным

названием «Я — маленький» с лилипутским худруком Мотей Кацнельсоном. Который лилипутом не был… Но Кацнельсоном был. Это — точно.

А вокруг толпился другой эстрадный контингент того же толка.

И вот в Церковь вошел человек, сошедший с картины «Ходоки у Ленина» (не Ленин).

Увидев наполнявших Церковь людей и не увидев даже намека на алтарь, он заорал, как Тарзан из одноименного фильма, и выскочил из Церкви. Эстрадники, напуганные таким диким криком, чем-то напоминавшим призыв к погрому, замолчали. Тягостно.

И тут папа сказал:

— Все нормально. Он увидел церковь. Вошел. А внутри — синагога.

Реприза имела успех.

 

7

Годах эдак в 41–45-м, равно как до и после, папа был отъявленным белобилетником по

зрению, вследствие чего он не мог быть мобилизованным и призванным, а потому был отправлен на Дальний Восток в составе Театра сатиры, режиссером коего он состоял. Но году эдак в 42-м, оказавшись в Москве, он собрал кодлу несостоятельных по части здоровья артистов во фронтовой театр «Огонек», в коем и сбежал на фронт по системе Главпура. И на этом самом фронте радовал бойцов французскими водевилями. Переведенными все-таки на русский язык. Через год эта акция была отмечена статьей в «Красной Звезде», с фразой: «Театр «Огонек», возглавляемый Ф. Липскеровым, скорее должен состоять в политической системе армии генерала де Голля, а не в системе Главпура Красной Армии».

После этого театр поменял функции и стал театром эстрады. И папа стал эстрадником.

Конферансье. Правда, в этом амплуа ему мешала излишняя образованность. Но по тем временам он не был на эстраде излишне белой вороной. Была пацанва, окончившая московские

университеты до Октябрьской и неплохо ботавшая на посторонних языках. Правда, при выступлениях в клубах заводов типа «Красная синька» знаниями своими не расшвыривалась.

И нос держала скорее книзу, чем кверху. А на войне эта проблема еще никого не колыхала,

искрометный же юмор, разящий врага не в бровь, а в глаз, помогал ковать победу на передовой. Папа иностранным языком не владел, а вот искрометный юмор… Причем он еще и сам придумывал!

Но не в этом дело, а дело в том, что войну папа закончил входом в чехословацкий город

Моравская Острава в колонне наших войск. Впереди шли танки, потом кони волокли артиллерию, за артиллерией шла пехота, а замыкал эту часть победоносной уже Советской Армии фронтовой театр «Огонек». Впереди шел папа в предельно поношенном бостоновом костюме, хромовых сапогах и! накрахмаленной неизвестно где белой рубашке и ярко-малиновой «гаврилке», в которой он выходил на сцену до конца своих дней. А за ним в поизносившихся за войну

концертных костюмах шли будущая н. а. РСФСР Кира Смирнова, будущий главреж театра Гоголя Борис Голубовский, аккордеонистка Женя Осовец и эксцентрик Толя Власов. Толя Власов исполнял на золотой трубе полонез Огиньского, который он называл почему-то «любимой песней Ленина». Впрочем, об этом я уже где-то говорил. А здесь упоминаю лишь потому, что у меня существуют подозрения, что немцы оставили Моравску Остраву не без помощи полонеза Огиньского. Да, ранее я забыл сказать, что полонез Огиньского Толя исполнял, пританцовывая на ходулях. А так чего ж это он — эксцентрик? Полонез Огиньского, любимую песню Ленина, без ходулей — это всякий может!

Я должен упомянуть одну деталь. Толя Власов был чудовищно, коллекционно близорук.

В другие времена папа, белобилетник по зрению, мог бы подрабатывать у него поводырем.

Освобожденный чехословацкий народ сильно недоумевал, к какому роду войск принадлежит это вышагивающее под полонез Огиньского воинство. И кто-то из проезжавших в конце колонны красных конников сообщил заинтересованной публике, что это партизаны. И папу со товарищи закидали новенькими весенними цветами.

Вечером должен был состояться первый в Моравской Остраве концерт. А перед ним все

пошли в баню. Я имею в виду мужчин. Для дам баню сработали в местном хотеле. А мужчины, значит, пошли в баню. И вот в сопровождении двух автоматчиков (времена тревожные!) их

приводят в баню, они раздеваются в отдельном предбаннике (уважение!), а сама баня — общая (чать, не «Сандуны» с номерами). И в этой самой общей бане моется масса голых мужчин. (А какими еще должны мыться люди в бане?) И Толя Власов, оставшись без очков и без никакого зрения (ну и без золотой трубы, конечно, где вы видели, чтобы люди, даже и сильно близорукие, ходили в баню с золотой трубой), заорал:

— Здорово, орлы!

Орлы молчали.

— Здорово, орлы!!!

Та же реакция.

Папа:

— Толя, помимо физической близорукости, у тебя еще и политическая. Это пленные немцы.

Реприза имела успех…

 

(Продолжение следует в номере 2

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-odessit.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы