Алмаз души моей

География любви

Марианна Гончарова

Своей любимой племяннице Уле я честно пообещала, что имена участников этой истории будут изменены, а сами события беззастенчиво перевраны и перенесены в другой город, в другую страну, в другое время года и…

А вообще… Всё нижеследующее, чтоб вы знали, чистейшая правда. (Хоть и вымысел).

Всё, туману напустила. Можно начинать.

Племянница Уля потребовала: срочно приезжай, буду суженого показывать, он через неделю прилетает, поможешь подготовиться. И маму, то есть мою сестру Лину, возьмёшь на себя. Проведёшь среди неё работу, что все люди братья, а цвет кожи и национальность не причина, чтоб не выходить замуж. 

Это заявление меня несколько насторожило, но я племяннице Уле не могу отказать, я люблю её просто слепо и безотчётно, потакаю ей и балую. Она в моей сознательной жизни – первый родной младенец, душистый, тёпленький, ненаглядный, толстый и желанный. И только через год после её рождения у меня самой уже родился сын. Но я уже была готова ко всяким неожиданностям и всё умела, потому что меня научила Уля. 

И как ей после этого отказать? И я поехала к сестре.

Интересный малайский язык, оказывается! Очень звучный и какой-то характерный. Например, знаете, как будет мужчина по-малайски? Ой, красиво! Лаки-лаки. Очень. А женщина? Да-да… Пы-рын-пу-а. Слышали? А множественное число у них, у малайцев, образуется с помощью удвоения основы. Значит, мужчины – лакилаки, лакилаки. Ещё красивее, правда? А женщины? Н-да... Пырынпуа-пырынпуа… Женщина – она и в Куала-Лумпуре женщина, то есть пырынпуа…

Вот-вот, к этому я и клоню. К нам домой просить Улькиной руки и сердца должен был прилететь дипломат лаки-лаки из Куала-Лумпура, государство Малайзия. Словом, как Лина недовольно выразилась, басурман. И встречать этого лаки-лаки должны были мы, три несколько растерянные пырынпуа-пырынпуа…

Но, во-первых, я вам тут уже рассказывала, что когда Улька просит – я хоть звезду с неба! А во-вторых – мы ж патриоты. Мы же гостей встречать умеем.

Пишем ему ответ достойный: добро пожаловать, господин Интан, дорогой, будем рады тебя у нас видеть, какие будут пожелания, что кушать любишь и чем? Может, серебром на серебре захочет, волновались мы. 

Звонит нам по телефону неожиданно. Мир вашему дому! Это Интан. И чешет по-русски, молодец такой, хоть и басурман. Пожелания будут такие: компас. И всё? И всё. А ещё семнадцать матрошьки, три самоварки и два балабайки в подарок для всей родни. (Мамочки, сколько у него родни-то, Улька!!!) Что люблю кушать? Рис люблю кушать, овощи, баранина кушать. Всё люблю кушать. Чем? Рукой. Правой. Чуть-чуть буду кушать. Но много. Потом вслед записку по электронке посылает: да, чтоб не забыть, приеду с домашним любимцем. Бунга называется. Оставить некому. 

Нет, ну видели? Матрошьки для родни давай покупай, а свою или своего этого Бунгу с собой тянет. Хорошо ещё, если кот или мышь, а вдруг хамелеон, или удав, или игуана? Да нам вообще-то всё равно: у нас такой дома зверь живёт, который сжирает, сжёвывает и надкусывает всё живое и неживое ниже табуретки, так что не завидую я этому Бунге, кем бы он ни был. У моей племянницы Ульки – кот, наш общий любимчик и баловень: гремучая помесь. Тигра с тигром. Слышали такое? Его нашей Ульке на какой-то выставке подарили. И он Ульку безум­но полюбил. И когда она приходит домой, он несётся со всех лап и вопит: «Уллла! Уллла!» А мяукать не умеет совсем. Он весь в рыжих и чёрных полосках и хоть и маленький ещё – семь месяцев, – но такой длинный, что достаёт усами всё, что на столе лежит, без всяких усилий. А когда утром завтракать выходит из-за угла, то его задние лапы и хвост как раз к обеду и доходят до миски. Его Мироном зовут, нашего кота. Он ничего не боится, разве только высоты. И никого кроме своей хозяйки Ульки не признаёт. Улька – его всё. А Мирон – Улькино всё. Не считая Интана, конечно. Интан, – как говорит Улька, закатывая свои серые лучистые глаза, прижимая руки к груди, – Интан – её душа, её сердце, её жизнь. Понятно вам? Н-да…

В назначенный день поехали мы в аэропорт. Вышел он – круглолицый, симпатичный, улыбчивый, черноволосый, ладный, в обнимку с большим горшком. В горшке – цветок-красавец. Это я, Ин­тан! А это Бунга, – представил Интан свой горшок с фикусом экзотическим. Мы облегчённо заулыбались, расслабились. Ну вот как хорошо: и не хамелеон, и не варан, и не игуана… Всего лишь фикус…

Хотя, забегая вперёд, скажу: фикус этот фиолетовый оказался не таким безобидным и тихим, как ожидалось. И поселившись в нашем весёлом тёплом доме, он повёл себя напористо и не очень деликатно. По ночам шуршал листьями, пищал всем микроскопическим, что его населяло, а потом стал нахально разрастаться во все стороны и пустил корни в подоконник. Так бедолаге у нас понравилось, что он не хотел покидать наш гостеприимный дом и намеревался остаться на ПМЖ.

Ну вот, Интан вышел к нам, легко и радостно ступая, милый, простой и элегантный лаки-лаки, 

в своей заокеанской курточке, с ослепительной улыбкой. И взгляд его теплел и влажнел, когда он на нашу Ульку смотрел. Нам он очень понравился, и мы совсем растаяли. Три дурочки. Пырынпуа-пырынпуа! И совсем забыли о бдительности. И пока мы знакомились с Интаном и его горшком с Бунгой, дорогой кофр, только снятый с багажной ленты и беспечно оставленный в сторонке без присмотра, тихо и беспардонно увели. Увели вместе со всеми причиндалами: полудюжиной рубашек и носовых платков, пижамами, костюмами для прогулок и токсидо. Вот этот вот токсидо, ко­торый наш Интан описывал в милиции, называя головокружительные бренды и цены, нас просто в тупик поставил. Нет, ну зачем ему у нас дома вечерний костюм – токсидо?!

Приехали мы домой несколько обескураженные. Переодели бедного Интанчика нашего во что попало, но фантазийно: в джинсовый безразмерный комбинезон и майку с надписью «А вы здесь все молодцы!». Интан колебался, переодеваясь, и спрашивал, кто такие молодцы и не противоречит ли эта сентенция его культуре, его национальной гордости, его сексуальной ориентации и его религии. Он совсем успокоился, когда я ему ответила, что «А вы все здесь молодцы» означает почти то же самое, что и «Слава великому советскому народу». Только в новой, более современной интерпретации. Интан успокоился сразу, потому что частень­ко слышал этот удалой лозунг, стоя на гостевой трибуне на Красной площади рядом со своим папой-дипломатом, – так он нам объяснил за завтраком. И тут уже я приступила к тому, зачем приехала: стала беззастенчиво выяснять, из какой семьи наш Интан. 

Оказалось, что мама Интана нигде никогда не работала. И училась только для того, чтобы вставать на рассвете с радостной улыбкой, наряжаться в малайские одежды с золотой тесьмой, отдавать распоряжения прислуге и воспитателям своих детей и прогуливаться по саду, любуясь цветами и слушая певчих птиц. Ну ничего себе! – переглянулись мы. А папа, Интан? Чем папа занимается? А папа, – рассказывал Интан, – а папа Мустафа после выхода на пенсию с дипломатической работы вернулся в старинный семейный бизнес – дрессировку обезьян для сбора кокосовых орехов. Отлавливал он их каким-то дедовским испытанным способом: играл на жадности обезьян, когда они в узкую щель просовывали руку, набирали полную горсть зерна и не хотели разжать кулачок, чтобы вынуть руку обратно. Так и сидели, бедняги, с рукой в привязанной тыкве, ожидая своей участи. Но в воспитании обезьян бывший дипломат использовал высокие малайские технологии: он шлёпал их по попе и сажал, крепко привязывая, в угол. 

Эта история нас несколько смутила, потому что в данном конкретном случае мы были на стороне свободного обезьяньего племени, а папаша Мустафа всё же выступал как эксплуататор и тиран. Хоть и бывший дипломат.

А в остальном всё оказалось просто замечательно. Интан с огромным энтузиазмом постепенно вливался в нашу семью: мыл посуду, бегал в соседний магазин за «минералькой», а вечером готовил настоящий малайский плов и заваривал зелёный малайский чай по особому рецепту. Колдуя над плитой, он упоённо напевал, мастерски подбирая и рифмуя строчки из разных песен:

Мине кажется порою…
Что вы больны не миною… 

Он с удовольствием смотрел по телевизору старые комедии и восторженно хохотал, охотно вступал с нами в беседы, ласково поглаживая наше­го Мирончика, который немедленно проникся к Интану доверием и целыми днями ошивался у его ног, клянчил вкусные куски и тотчас забирался к нему на живот, когда Интан хоть на мгновение присаживался. А уж спал Мирон практически в обнимку с Интаном на его подушке, против чего, как мы поняли, Интан совсем не возражал. 

И в еде наш гость оказался непривередлив. Лина как мажордом громко объявляла (а с иностранцами надо громко, они тогда лучше нас понимают, можно даже прямо в ухо орать) – громко объявляла название еды перед трапезой. «Национальное русское блюдо блины с паюсной икрой!» Интан уплетал с удовольствием, нахваливая: мол, какое тут у вас качественное питание! Или – «национальное украинское блюдо – борщ красный со сметаной!». Интан – с радостью за обе щеки. Или – «национальное блюдо всех времён и народов а также всех поколений нашей семьи – рыба фаршированная!» Короче, Интан с аппетитом ел всё, что дадут. И ловко пользовался столовыми приборами; но вот плов, им же и приготовленный, с бараниной и барбарисом, ел только рукой, правой, да так ловко и аппетитно, что мы тоже побросали наши столовые приборы и стали есть руками. Интан кушал интеллигентно, деликатно, кончиками тонких смуглых пальцев потом­ственного дипломата и охотника на обезьян, и свысока поглядывал на нас, перемазавшихся с непривычки, как на басурманов каких-нибудь… А я, облизывая руку до локтя, успокаивала всех и обнадёживала Интана: ничего-ничего, Интан, дорогой, мы научимся, не боги горшки обжигали. 

Было легко и весело. Правда, о своих намерениях Интан почему-то ничего не говорил, никаких заявлений не делал.

Прошло несколько дней, а в пятницу Интан вышел из ванной сосредоточенный, отстранённый. Всё, подумали мы, сейчас будет предложение Ульке делать, и запаниковали, потому что не знали, что ему отвечать, соглашаться или нет. И не знали, что нам Улька закатит, если мы ему в Улькиной руке откажем. А он помолчал и по­просил компас. Компас?! Да, компас. «Ой! Началось…» – подумали мы, но Уля нас успокоила, что это ещё не началось и что он сейчас в своей комнате восток искать будет и постелит коврик, чтобы творить намаз. Надо, чтоб ему никто не мешал и чтоб тихо. И не трогать его сейчас, не задавать вопросов, не приобнимать, не похлопывать по плечу – словом, не нарушать состояние чистоты и собранности. Мы тут немножко оскорбились, что наше дружелюбие как-то может ему помешать и что он до сих пор молчит и о своих намерениях ни гу-гу… Но… закон гостеприимства, куда денешься. Гость есть гость.

В детстве у нас с сестрой было распределение обязанностей. У меня была близорукость, но зато тонкий и острый слух, а сестре медведь ухо чуть задел, зато видела она прекрасно. Поэтому в дет­стве мы иногда подглядывали и подслушивали в паре, чтоб потом составить полную картину события. В квартире сестры стоит замечательный шкаф-купе. Если зайти в него со стороны прихожей, то можно подглядывать (Линке) и подслушивать (мне) всё, что происходит в комнате для гостей. Нет, мне как раз важнее не то, что читатель сейчас подумает о моём воспитании или о нравах нашей семьи… Мне как раз важнее на тот момент была судьба нашего ребёнка. Поэтому рассказываю всё без утайки. Потому что это важно. 

Ну вот. Мы с сестрой тихонько залезли в шкаф. Попрепирались там беззвучно, устраиваясь. Интанчик наш с компасом по комнате потоптался, нашёл восток, уселся на коврик, вздохнул глубоко – и как пошёл петь! Да так красиво и нежно!.. И всё головой об пол: бух! бух! А главное: восток-то оказался именно в том направлении, где мы втроём – шкаф, Лина и я. Как-то нам стало неловко. А Интан закончил петь и что-то стал шептать себе в ладошки. И через слово: «Улачка», «Улачка», «Улачка». А потом вдруг все наши имена стал произносить нараспев: и «госпожа Лина», и «госпожа Марьяна». А уж когда Интан зашептал «Мирошька, Мирошька…» – мы с Линкой так смутились, просто ужас, вылезли тихонько и незаметно из шкафа, пристыженные и, несмотря на темноту в шкафу, очень просветлённые, переглянулись, красные от стыда, договорились об этом никому не рассказывать (только вам) и полюбили Интана совсем как родного. А через некоторое время к ужину вышел Интанчик наш – тихий, умиротворённый, и взгляд его был устремлён куда-то сквозь нас в их общее с Улечкой и Мирончиком будущее. 

– Садись ужинать, сынок, – не­жно пригласила моя обычно строгая и сдержанная сестра Лина. 

И мы с Улькой с удивлением на неё уставились.

– Спасибо, матушька, – ответил Интан благодарно и тепло. 

И мы с Улькой с удивлением уставились друг на друга. Интан посопел, поводил ножом по скатерти и вот-вот-вот… но почему-то опять промолчал. Долго молчал. Мы тоже молчали, в себя приходили… Сынок… Матушька… Н-да… Но главное, главное где?..

Так он и не сказал ничего до самого отъезда. Мы даже как-то облегчённо переглядывались с сестрой: может, прон-есёт, и малайский дипломат, учитывая то, что мы совсем не умеем есть руками плов, а с удовольствием уминаем вилками фаршированную рыбу, передумал, и наша Улька достанется какому-нибудь отечественному претенденту. В то утро, когда Интан должен был улетать, началась безумная лихая весна. Она так откровенно разбушевалась за окном, что мы распахнули балконную дверь. Воздух потеплел и по­влажнел, закапало с крыш, запели соседские коты. Мирошка, почуяв тайный шальной зов, стра­шно заинтересовался и осторожно вышел на балкон полюбоваться нашими красотами: лужами, гаражами и тополем одиноким под окном. Пока Интан собирал свои матрошьки и балабайки для родни, пока отдирали Бунгу от подоконника, в этой суете мы не сразу услышали отчаянное «Улла! Улла!». А когда услышали, не поверили своим глазам. Мирошка, видимо, обороняясь от котов с соседних балконов, от страха вскарабкался на высоченный тополь, окружённый огромной и глубокой лужей, и голо­­сил там из последних своих котя­чьих сил: «Улла! Улла! Улл-а-а-а! Ой! Улла-а-а-а-а!!!» А тополь – высоченный и гладкий. А нам – в аэропорт…

Но не успели мы опомниться и даже задуматься, что же нам делать и не вызвать ли пожарную машину, не успела Улька отчаянно зарыдать, как наш Интан уже карабкался по почти гладкому стволу спасать Мирончика. Карабкался он ловко извиваясь, наш дипломат, – видимо, сказывались навыки, напрямую связанные с традиционным семейным бизнесом… Он долез почти до вершины, тонкой и ненадёжной, куда, от страха уже ничего не соображая, вскарабкался кот. Одной рукой Интан сцапал Мирона, испуганного, дрожа­щего, запихнул его за отворот сво­ей элегантной курточки и, погла­живая по спине, ловко спустился вниз, едва держась за ствол другой рукой…

Мы восхищённо встретили обоих на земле, повторяя: «Ой, Интан, спасибо, Интан! Ох, Интан! Ах, Интан!..» И Лина вдруг спросила: 

– Интан, дорогой, а что твоё имя такое красивое означает, 

Интан?

Запыхавшийся Интан поднял на Лину свои печальные миндалевидные очи, подумал, стоя в обнимку с ошалевшим котом под тополем в луже у гаражей, и вдруг сказал, как выдохнул: 

– Матушька Лина, дай мине ладошьку и сэрце твоей дочери Улачка пожалста! А токсидо и кольцо, чтоб предложение делать, у мине в аэропорту украли. Я обещаю, Улачка будет счастливой. Лето, осень и весна – здесь будем жить и работать, зима – там, в Малайзия… Хорошо будет. Всем. А имя моё означает «алмаз». Интан – это алмаз…

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-leninmonstr.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы