Евгений Черняховский: Богемная рапсодия

Соло на бис!

Живой классик Игорь Иртеньев некогда написал строки, которые я возьму эпиграфом к этому опусу:

Какое время было, блин!
Какие люди были, что ты!
О них не сложено былин –
Зато остались анекдоты.

Предполагаю, что на бумаге у меня получится в лучшем случае именно анекдот. А мне вот хотелось бы замахнуться на современную былину, как минимум. Хотелось бы ему… Боян, понимаешь, Нестор-Летописец хренов.

Но Бродский любил повторять: «Самое главное – это величие замысла».

А Левушка Аптекарь очень любил Бродского.

Аптекарь был первым моим знакомым, кто принадлежал к настоящей богеме. Один его облик чего стоил – всклокоченная седеющая шевелюра, растрепанная библейская борода клочками, роговые тонированные очки на горбатом шнобеле, ярко-красный свитер и вечная джинсовая двойка «Levis», в зимнее время года дополнявшаяся одноименной жилеткой. Попыхивающая в углу рта трубка. Неожиданно высокий голос, почти фальцет. Визгливый хохоток Мефистофеля.

Левушка был из Харькова, лет до пятидесяти выстраивал круто восходящую карьеру – и в итоге уперся в потолок, выше которого еврею роста уже не было. Потолок был вполне комфортным – Аптекарь, в звании, между прочим, доктора архитектуры, состоял шефом большой мастерской в самом знаменитом киевском проектном институте. Но на таком уровне профессиональная и творческая конкуренция уже обретала нравы, присущие террариуму, а сверху эту внутривидовую борьбу еще и курировал партийно-советский истеблишмент. Соприкоснувшись со всем этим, мой герой откровенно захандрил. Кризис среднего возраста естественным образом перешел в кризис семьи, и к моменту нашего знакомства Левушка был уже вольный художник и скульптор, живший от заказа до заказа, обладатель однокомнатной холостяцкой квартирки на киевской Русановке. В ней были причудливо перемешаны запахи подгоревшей яичницы и трубочного табака, кислый вкус «Каберне», пятна всех известных природе масляных красок и звуки трубы Армстронга или саксофона Чарли Паркера. Джаз Левушка молитвенно обожал; мы и познакомились-то с ним на полуподпольном джазовом концерте. Аптекарь слушал джаз с непосредственностью дикаря: вскидывал брови, пучил глаза, вытягивал губы хоботком, запускал пальцы в бороду – и даже помахивал ушами с легкостью спаниеля. Когда на кассете Дюк Эллингтон начинал импровизировать свою любимую тему «Solitude», Лева тут же вспоминал о том, как жена его бросила, и разражался утробным рыданием. Впрочем, успокаивался он быстро, как малое дитятко.

По религиозной самоидентификации Лев Бенционович Аптекарь был буддист стихийный невоцерковленный и, таким образом, проживал уже вторую жизнь в рамках физического своего существования. Жизнь богемная была ему не очень легка, но соприродна и органично свойственна.

По большому счету настоящая дружба наша началась в конце 80-х в Узбекистане – там мы оказались в составе одной туристической группы, вспомнили плечо друг друга на джазовых посиделках и крепко обнялись. Каждое утро Левушка просыпался на рассвете – он любил выходить на пленэр еще до завтрака, – и я помогал ему тащить этюдник и тяжеленный ящик с красками. По пути нас всегда сопровождали стайки местных ребятишек, смуглых и темноглазых. Наблюдение за работающим художником им было куда интереснее, чем уроки в школе. Пока Лева водил кистью по холсту, они молчали, но как только он разгибал поясницу, начинались вопли: «Привет! Как твои дела? Как тебя зовут? Ты откуда приехал?» По окончании импровизированной пресс-конференции работа возобновлялась – и длилась до самого завтрака, легко и вдохновенно.

Мы бродили вместе по Ташкенту и Бухаре, залезали на минареты Хивы и Самарканда, бодро топали долиной реки Чирчик и любовались легендарным ущельем Брич-Мулла… Я читал Леве Бродского, наслаждаясь глубиной его понимания, и Аптекарь в качестве алаверды повествовал мне о своих знаменитых подвигах: розыгрышах, мистификациях, подначках. 

Заканчивали мы маршрут в Ташкенте, и за два дня до самолета в Киев наш гид Олежек предложил нам за дополнительную плату экскурсию на столичную телебашню.

– А что в ней такого интересного? – спросили наши одногруппники.

– Замечательная смотровая площадка, незабываемый вид на Ташкент с высоты птичьего полета, – профессиональной скороговоркой строчил Олежек, – в студиях и аппаратных прекрасная резьба по ганчу (то есть по узбекскому белому камню), на восьмом этаже ресторан классный, крутится и за час делает полный оборот… Конечно, и на Останкинской телебашне подобный ресторан есть, но таких мантов и такого лагмана, – тут Олежек поцеловал свои пальцы, – в Останкино точно нет!

Пиар-кампания убедила всех, и Олежек быстренько собрал по три рубля с носа.

– Только ж не забудьте взять с собой паспорта! – напомнил он на прощанье.

– Паспорта-то на фиг нужны? – удивился кто-то.

Олежек даже рот открыл, поразившись тупости вопроса:

– То есть как это – на фиг? Телебашня – режимный объект! Милиция только по паспорту на территорию пропускает… А вдруг вы, допустим, захотите ворваться в студию во время выпуска новостей и объявить в телекамеру, что в Узбекистане свергнута Советская власть?

– Какая блестящая мысль! – восторженно шепнул мне Левушка. 

Наутро мы толпились перед проходной у подножия телебашни. Как и было обещано, паспорта наши подверглись тщательнейшей проверке. Сличала фотографии с нашими физиономиями юная Лейла (или Зульфия, или Зухра, или Гюльчатай), причем в мундир сержанта узбекской милиции была затянута настоящая райская гурия с точеной фигуркой, смоляными косичками, абрикосового цвета щечками и длиннющими ресницами-опахалами. Никогда – ни до, ни после этого – я не испытывал такого мощнейшего либидо по отношению к сотруднику милиции, находящемуся в форме и при исполнении служебных обязанностей.

Мы с Левой были последними в очереди на проверку – и тут Аптекарь достал свой паспорт. Состояние важнейшего в жизни советского человека документа просто не поддавалось описанию. В общем, Владимир Маяковский и Лев Аптекарь относились к своей «краснокожей паспортине» с диаметрально противоположных позиций. Страницы Левкиного паспорта выглядели так, как будто их проглотила корова, жевала долго и нудно – и наконец разочарованно исторгла наружу. Они были заляпаны пятнами, в коих угадывались и кофе, и вино, и засохшая краска… боюсь, что и сперма. Красавица узбечка осторожно взяла паспорт из Левкиных рук и подняла его за уголок – брезгливо, как дохлую крысу.

– Это ваш паспорт? – холодно осведомилась Лейла-Зухра-Зульфия-Гюльчатай.

Неожиданно для всех присутствующих Лева повалился на колени, как куль с мукой, театральным жестом простер руки к милиционерше и истошно возопил:

– Девушка, умоляю! Заберите у меня этот паспорт и больше никогда – слышите, никогда – мне его не возвращайте! 

Выраженный в оригинальной форме отказ от гражданства так и не был зафиксирован органами документально, и Леву пропустили на телебашню. Однако тот, кто видел своими глазами этот перформанс, навряд ли его позабудет.

Магнетизм, излучаемый Левой Аптекарем, в немалой степени основывался на огромном его обаянии – пусть и отрицательном. Я очень ценил в Левке душевную тонкость, хрупкое и трепетное его эстетство – такими знакомствами я никогда прежде не был избалован. Всегда буду благодарен ему за долгие и обстоятельные рассказы о том, как делается картина, как холодные краски уравновешиваются теплыми, как диагонально распределяются на полотне энергетические потоки, как достигается гармония. На вопросы интервьюеров о творческом кредо Лева обыкновенно усмехался в бороду и отвечал строками Арсения Тарковского:

Не хотел он, чтоб его рисунки
Были честным паспортом
                  природы,
Где послушно строятся
                  по струнке
Люди, звери, города и воды.
Он хотел, чтоб линии и пятна,
Как кузнечики в апрельском
                  звоне,
Говорили слитно и понятно…

И все-таки самое главное, чем притягивал Лев Аптекарь, был врожденный вдохновеннейший артистизм его натуры, нереализованный – и потому ежедневно требовавший выхода.

Буду откровенен – не все розыгрыши Аптекаря были мне по душе. Однажды – а было это в солнечный день 1 апреля – он пригласил к себе домой знакомых рок-музыкантов, изрядных любителей пива. Достал из холодильника запотевшие кружки с пенящимся янтарным напитком. Рок-монстры дружно крякнули, синхронно сделали первый щедрый глоток – и, простите, ощутили весьма специфический вкус и запах… После чего сияющий хозяин гордо продемонстрировал им календарь Всемирной организации здравоохранения, в коем 1 апреля провозглашалось Днем уринотерапии. Я представил себя в качестве Левкиного гостя в этот день – и зябко передернул плечами.

Рокеры все-таки решили не бить Леву Аптекаря. С их точки зрения, он все же был клевый мэн, хоть и не признавал, что Ричи Блэкмор – это намного круче, чем Диззи Гиллеспи. Но зато как Левку побила скульптор Оля Габай… Оля вообще-то была добрейшая душа, в жизни комара на себе не прихлопнула. Но Леву она метелила руками и ногами, зубами грызла, как уличный гопник, Боже мой!

Тут всю историю рассказывать надо с самого начала.

В общем, в ту зимнюю пору Лева Аптекарь переживал серьезный перманентный кризис. Картины и скульптуры у него не покупали, и новые заказы не светили. Пить и жрать было, прямо скажем, нечего, и в комнате стоял жуткий холод – прохудившийся радиатор жэковские умельцы попросту отключили без перспектив замены, так как Лева с большим отрывом лидировал в списке коммунальных неплательщиков. Бедный Аптекарь в разных кафе был вынужден постоянно садиться на хвост знакомым компаниям, ел и пил за чужой счет – и хоть презирал себя за это, но без последствий для своего желудочно-кишечного тракта. Достоевский писал: «Человек должен иметь куда пойти вечером!» – и Лева здесь был совершенно согласен с классиком. Более всего остального он любил на Андреевском спуске (кто не знает – это такой киевский аналог Монмартра) «водить козу» – то есть перемещаться по многочисленным мастерским художников, постепенно и неуклонно повышая в крови процентное содержание этилового спирта. Какой-то период Левке «под каждым листком был готов и стол, и дом» – а самой доброй и гостеприимной была скульптор Оля Габай. Но тучи над Аптекарем сгущались. В гости он ходил, естественно, с пустыми руками; ел-пил за четверых; дойдя до определенного градуса, регулярно пытался вступить с хозяйкой в интимные отношения, нисколько не смущаясь присутствием других гостей. По неумолимой логике вещей все мастерские Андреевского спуска захлопнули перед Левой Аптекарем свои двери. Дольше всех продержалась Оля Габай – но и она в тот вечер, когда пьяный Левка, впавший в период обострения мужского климакса, наговорил хренову кучу гадостей ей и близким людям, была вынуждена отказать ему от дома. Утром похмельный Лева, признавая заслуженность кары, попытался по телефону извиниться, но оскорбленная Габай отказалась даже трубку брать.

В такой-то минорной ситуации на Леву Аптекаря и свалилась перспектива принимать дорогого гостя из Ленинграда. Однокурсник Степан, преуспевающий питерский архитектор, сообщил Леве по телефону, что едет в командировку в Крым, но так как нужно еще передать из рук в руки какие-то важные чертежи в Киеве, то принято решение ехать в Крым на служебной машине транзитом через украинскую столицу. Сам Степан в жизни за рулем не сидел, так что машину поведет шофер. Конечно, можно было бы забронировать гостиницу в Киеве, но Степа прекрасно понимает, какую смертельную обиду он нанесет институтскому другу Левке, если остановится не у него.

– Приезжайте, жду – обреченно проговорил Лева в телефонную трубку. Кошелек и холодильник были равно пусты, термометр в квартире показывал девять градусов, ни одного комплекта чистого постельного белья и близко не было – в общем, прием гостей ожидался на уровне Версаля.

Топая по снегу прохудившимися ботинками и хлопая перчатками в «ладушки», угрюмый Лева поджидал гостей у Андреевской церкви. Наконец подъехали «Жигули» с ленинградскими номерами. Пассажиры в машине тоже готовы были превратиться в Снегурочек, так как автомобильная печка у них накрылась еще где-то на подъезде к Гомелю. Скупыми и емкими фразами Левка обрисовал другу Степе и водителю Толику реальное положение дел.

– Ну хорошо, – растерянно сказал Степан, – сейчас попытаемся найти гостиницу… Правда, в десять вечера уже наверняка ни в один кабак не попадешь (примечание автора: в период развитого социализма рестораны работали максимум до 23 часов). Мы ж, Лев Бенционович, понимаешь, на тебя рассчитывали!

Опозоренная и страдающая Левкина душа горестно возрыдала в ответ, но со стороны Андреевского спуска явственно ощущались какие-то неясные импульсы. И мозг Левы Аптекаря расшифровал их правильно.

– Слушай, Степ, – сказал Аптекарь, – ты же, по-моему, хорошо знаешь французский…

– Ну да, – подтвердил друг, – я всю жизнь с французским дело имел: и школа, и институт, и в Париже три года, когда в ЮНЕСКО работал…

– Понимаешь, – затараторил Лева, – тут чувиха есть одна, у нее мастерская в квартале отсюда, так она серьезно поведена на Ле Корбюзье. Нет, Степа, иначе скажу: она этим Ле Корбюзье прям-таки одержима. И это при том, что она скульптор, – я даже среди архитекторов таких фанатиков в жизни не видел!

– Ну, а я при чем? – все еще не понимал Степан.

– Ты, – твердо заявил Аптекарь, – сейчас сыграешь роль родного племянника Ле Корбюзье. Говоришь исключительно на французском и не забываешь надувать щеки! И будет нам, Степа, счастье. И хавка, и бухло, и тепло, и койка – все нам будет!

– А мне будет? – впервые подал голос водила Толик.

– А вот ты, Толик, подожди нас полчасика в машине, – попросил Лева. – Я, видишь ли, не вполне уверен в успехе нашего предприятия. Прокрутим это дело – и я за тобой вернусь…

– Ну, смотрите ж мне, мужики! – Толик продемонстрировал волосатый кулак Леве и Степану. – Чтоб через полчаса, блин, и не позже…

«Жигули» с Толиком остались стоять у бессмертного творения Растрелли, а Лева Аптекарь с родным и любимым племянником Ле Корбюзье заскользили вниз по булыжнику Андреевского спуска.

За сорок метров до мастерской Оли Габай на Левку снизошло гениальное озарение номер два.

– Легенда меняется! – рявкнул он, резко тормознув под фонарем. – Никакой ты не Ле Корбюзье!

– А кто ж я теперь буду? – Степа согласен был стать хоть Наполеоном, хоть Мао, хоть Адольфом Гитлером – лишь бы только попасть с тридцатиградусного мороза в домашнее тепло.

– Как я мог забыть! – вдохновенно орал Аптекарь. – Ле Корбюзье – это ж псевдоним, мать его… Настоящая фамилия – Жаннерэ, точно, Шарль-Эдуард Жаннерэ! Так что будешь теперь мсье Жаннерэ – ты меня понял, Степан?

Дверь открыла сама хозяйка, при виде Левы у нее вытянулось лицо.

– Я все понимаю, Оля, – торопливо заговорил Лева Аптекарь, – мне указали на дверь, и я не вхожу более в число твоих знакомых. И я никогда не посмел бы – слышишь, никогда! Но вот тут такое дело… Короче, позволь мне представить тебе своего парижского друга, – прокричал Левка на манер циркового шпрехшталмейстера, – мсье Жан-Поль Жаннерэ! 

– Бон суар, мадам! Ком ву трэ жоли! – гость галантно склонился к Олиной руке.

Как и было предсказано, Оля Габай сделала стойку на фамилию мгновенно, как вышколенный охотничий сеттер на аромат изысканных земляных трюфелей.

– Пардон… А вы случайно не имеете отношения…

– Уй, мадам! Мэтр архитектурного конструктивизма – великий Ле Корбюзье – не кто иной, как мой родной дядюшка! – Левка перевел заковыристую фразу Степана и еле успел поддержать Олю Габай, готовую рухнуть в обморок.

Опомнившись, Оля бросилась накрывать стол. Откуда ни возьмись явилась скатерть-самобранка, а на ней – и сковородка с жареной картошкой, и грибочки, и икорка, и огурчики маринованные, и водочка с коньячком… Лева Аптекарь и мсье Жан-Поль Жаннерэ опрокидывали уже по третьей, а Оля Габай торопливо названивала по телефонам Андреевского спуска:

– Мишка! (Петя, Анюта, Диночка, Сурен, Наумчик!) Быстренько ноги в руки – и ко мне! Тут у меня в гостях племянник Ле Корбюзье, его Левка Аптекарь привел. Сама не могу поверить… у меня в мастерской… просто обалдеть можно…

Через час в мастерской Оли Габай царила совершеннейшая идиллия. Из динамиков плыл сладкий голос Джо Дассена, пламя свечей выхватывало из темноты Олины скульптуры, а Жан-Поль Жаннерэ разглядывал картины, прихваченные взволнованными Олиными друзьями, и восторженно цокал языком. Еще через некоторое время Оля уже утопала в диванных подушках и ласково гладила голову мсье, лежавшую на ее коленях. Эротики в этом не было ни грамма, а была только затопившая Олю всепоглощающая нежность. В углу пьяный Лева Аптекарь перешел к десерту и запихивал в рот шоколадные конфеты и мандарины (прямо со шкурками).

Этот-то пир духа и предстал перед водителем Толиком, распахнувшим дверь мастерской ударом ноги. Через час после ухода Левы и Степана до него наконец дошло, что никто за ним не придет и судьба ему – замерзнуть в машине. Заперев «Жигули», Толик двинулся вниз по Андреевскому. Мастерскую Оли ему указали быстро… Вероломство тех, кто напрочь позабыл о его существовании, потрясло Толика до глубины души.

– Нет, но какие ж вы суки! – взревел он крещендо, перебивая «Люксембургский сад» Джо Дассена.

Далее хриплый мат Толика забрался на такие этажи, что подсчитать их не смог бы сам мэтр Ле Корбюзье – разве что чикагский архитектор Фрэнк Ллойд Райт, первым в мире начавший проектировать небоскребы.

Разоблаченный Степан Жаннерэ вяло пытался руками и ногами парировать пущенные в него разъяренным Толиком предметы интерьера мастерской. Потрясенная Оля оцепенело глядела на Толика, Степана и Левку Аптекаря. Если бы в эту минуту она могла хоть что-то произнести, то это были бы, скорее всего, слова военной песни:

Над чистой, над светлой
любовью моей
Фашистские псы
надругались…

Толик методично продолжал добивать мсье Жаннерэ, а гнев и ярость Оли Габай библейской карой обрушились на Аптекаря, пьяного настолько, что он не сумел организовать даже минимально необходимую самооборону. Синяки на теле, укусы Олиных зубов на лодыжке, полученные в тот момент, когда Лева отчаянно пытался уползти из мастерской – это, допустим, еще можно было терпеть. Но к утру замаячил «великий перелом»: распухло и посинело плечо, в которое Оля со всей дури запустила бюстиком пророка Иеремии. Толика насилу уболтали подвезти Аптекаря до ближайшего травмопункта. Немолодой врач выдал Леве справку о многочисленных телесных повреждениях средней тяжести и поинтересовался, будет ли избитый гражданин заявлять в милицию. Левушка махнул рукой – и застонал от боли в загипсованном плече…

Лева Аптекарь добровольно ушел из жизни раскаленным летом 2010 года в Иерусалиме. Плачущая Оля Габай изваяла его статуэтку из красной терракоты, я вот пишу былину – в общем, кто во что горазд.

А в Киеве, в чудном скверике между Михайловской и Софийской площадями, стоит бронзовый фонтанчик в виде льва – хоть и с открытой пастью, но вовсе не страшного. Дети охотно залезают на хищника и гладят его по густой гриве. Мало кто из киевлян за последние тридцать лет не сфотографировал ребенка верхом на славном симпатяге. Я зову его по имени создателя – Лев Аптекарь.

И последнее. Я никогда бы не рискнул выпить хоть капельку из этого фонтана. Кто там знает, что за жидкость извергается струей из оскаленной бронзовой пасти?

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-bebezyana.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы