На том стоим!

Дым отечества

Евгений Черняховский

Однажды сидели мы с приятелем моим Володей Ашкенази за рюмочкой, и я повествовал ему историю моей пламенной юношеской любви к поэту Осипу Мандельштаму. Признавался, что желаний в моей жизни имелось не так уж много, и в каждый отдельный момент я легко мог бы пересчитать их на пальцах одной руки. Маловато их было даже в молодости, а уж сейчас-то… Ладно, не будем останавливаться на этой непростой проблеме. В двадцать лет я страстно мечтал иметь собственный сборник стихов Мандельштама. Я хотел Мандельштама, пожалуй, даже сильнее, чем высокую, стройную и очень эффектную брюнетку Марину с моего курса.

У меня имелись стихи Мандельштама, но в какой-то слепой машинописи, к тому же бледные листочки папиросной бумаги почему-то имели неистребимый бензиновый запах – возможно, чья-то старенькая «Эрика» соглашалась работать только на бензине. Чтобы лишний раз не нюхать, я все эти пятьдесят стихотворений выучил наизусть, но все равно продолжал мечтать о книге. Солидной, академически изданной, с детальными комментариями, вариантами и подробным справочным аппаратом. Такой сборник в природе существовал, он был выпущен в большой серии «Библиотеки поэта», – и был для меня недостижим абсолютно. На черном рынке за него просили четыре моих стипендии, а в магазине «Березка» он стоил десять долларов. Покупка десяти баксов тогда вполне тянула на статью о незаконных валютных операциях – а беззаветно смелым человеком я не был никогда.

Мои мечтания стали оборачиваться реальностью в морозное январское утро 1979 года, когда я прибыл московским поездом на киевский вокзал, благополучно сдав сессию. Троллейбус высадил меня недалеко от дома, у красного университетского корпуса на Владимирской. И захотелось мне купить в киоске «Союзпечати» украинскую «Спортивную газету» – чтобы почитать об успехах киевского «Динамо» (московская пресса об этих самых успехах всегда писала с нескрываемым раздражением).

До открытия киоска оставалось двадцать минут, и столько же градусов ниже нуля показывал термометр на университетском корпусе. Надо было ждать. Но ровно через минуту я забыл и о морозе, и о «Спортивной газете», и о киевском «Динамо». За боковым стеклом киоска между туристической картой Киева и сборником избранных речей Л.И. Брежнева «Ленинским курсом» торчала ярко-синяя книжка, на корешке которой сияли золотые буквы «Осип Ма…». Верхний конец корешка не был виден из-за карты, но какая, Господи, разница – я все равно уже знал, что там дальше. Душа трепетала и пела в предвкушении обладания сборником Мандельштама, и наплевать было на то, что на морозе я постепенно коченел. Ради Осипа Эмильевича я и в генерала Карбышева был вполне готов превратиться.

Пришла наконец киоскерша, долго вытаскивала замок из замороженных дверных петель, включала в киоске свет и тепло… Я терпеливо ждал. Когда распахнулось обледеневшее окошечко, я указал перчаткой на синюю книгу: «Я уже полчаса ее жду…» Тетка из окошка глянула на меня скептически, долго выцарапывала книгу из плена – и наконец предмет моих вожделений улегся на прилавок. Я, трепеща, взглянул – на обложке значилось: 

 «ОСИП МАКОВЕЙ. БАЙКИ».

Если бы хоть еще одна буква на корешке была открыта… Сказка закончилась, ровно в полночь карета превратилась в тыкву, серые рысаки – в полевых мышей, а хрустальный башмачок Золушки разбился вдребезги. Ликовавшая в мандельштамовских горних высях душа мгновенно рухнула на грязный лед улицы Владимирской. Не то чтобы я плохо относился к творчеству классика украинской басни, но оно мне триста лет не было надо.

С той поры я неоднократно замечал: как только душа моя, фигурально выражаясь, алкала Осипа Мандельштама – жизнь взамен преподносила Осипа Маковея! 

Володя Ашкенази, терпеливо выслушав меня, сделал охотничью стойку на фразу: «Если бы хоть еще одна буква была открыта!» – и, вздохнув, поведал мне в качестве алаверды свою историю. Пожалуй, еще более горестную.

Разворачивалась она в декорациях эпохи Срединной Перестройки (для дотошных уточню – 1988–1990 годы), которая, в частности, характеризовалась тем, что говорить можно было уже что угодно, но до свержения идолов дело еще не дошло. Продолжали стоять на городских площадях и в домах культуры Ленины – гранитные, бронзовые, мраморные – и слушали из уст митингующих такую яростную антикоммунистическую риторику, такую махровую антисоветчину… Однако памятникам и бюстам это было по фигу – они все равно считали себя нерушимыми.

В 1989 году Володя Ашкенази был главным организатором бардовского песенного фестиваля, первого в истории славного города Сумы. Для концерта закрытия сняли областной Дворец культуры работников народного образования. Первую песню на гала-концерте Володя, будучи в своем праве, себе и отвел.

Для него это много значило. Песня была о любви к одной женщине. Любви безответной и трагической… В конце песни гордый Володя практически каменел от горя – но если бы эта самая женщина отозвалась все же на зов любви, то Володя был готов немедленно изменить свое агрегатное состояние. Дополнительная фишка была в том, что этой самой женщине на концерте предстояло сидеть в первом ряду – должна же она была, наконец, осознать силу чувств певца Ашкенази…

Володя договорился, что начало идет в полной темноте; затем занавес распахивается, и фигура перед микрофоном озаряется красным лучом; в финале на сцену идет полное освещение – и вот это момент истины, дальше решается уже Володина судьба.

В оговоренный момент занавес разъехался. Володя про себя отметил, что правая створка стала на место, а левая не доползла. В следующую секунду, когда исполнителя осветил красный фонарь, в зале раздались первые смешки. Потом смех стал нарастать неудержимо. Через минуту уже весь зал раскачивался от хохота, как будто вместо Ашкенази выступал Жванецкий.

Володя мгновенно проверил брюки – они оказались застегнутыми. Скосил глаза влево-вправо – никакой кошки на сцене не наблюдалось. Зрители продолжали корчиться и подвывать. В общем, песнь свою Ашкенази допел практически в бессознательном состоянии, на автопилоте.

Когда на сцену дали полный свет, Володя Ашкенази последний раз рванул серебряные струны, развернулся на 180 градусов – и наконец увидел то, от чего хохотал зал. Разверзшийся занавес обнажил над сценой лозунг воистину оригинального содержания:

«НЕ СТОЯЛ! – НЕ СТОИТ! – И СТОЯТЬ НЕ МОЖЕТ В БУРЖУАЗНОМ ОБЩЕСТВЕ!

В. И. ЛЕНИН»

Володя Ашкенази подбежал к заклинившей створке и стал остервенело дергать ее, пока она не отползла и не явила залу начало хлесткой фразы Ильича:

«ВОПРОС О ПОДЛИННО НАРОДНОМ УЧИТЕЛЕ…»

В первом ряду той самой женщины уже не было. Вопрос о судьбе большого чувства Володи Ашкенази уже не стоял – он решился сам собой, как-то уж очень быстро и бесповоротно.

…Приближаясь к концу, вспомнил один диалог из «Собачьего сердца»:

« – Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома...

– Кто на ком стоял? – крикнул Филипп Филиппович, – потрудитесь излагать ваши мысли яснее».

Я трудился, читатель. 

Я честно старался излагать яснее. 

Как уж там получилось – судить тебе.

 

Добавить комментарий

Комментарии публикуются после модерации. Комментарии, содержащие оскорбления, нецензурные и грубые выражения, рекламу, не будут допущены к публикации.
N.B. Свои миниатюры и другие произведения просьба присылать на e-mail редакции, а не оставлять в комментариях.


Защитный код
Обновить

Материалы, опубликованные на страницах из произведений разных авторов, не отображаются в списках. Воспользуйтесь поиском по сайту для получения более полной информации по автору.

Фонтан рубрик

«Одесский банк юмора» Новый одесский рассказ Под сенью струй Соло на бис! Фонтанчик

«эФка» от Леонида Левицкого

fontan-ef-fontanchik.jpg

Книжный киоск «Фонтана»

«Фонтан» в соцсетях

  • Facebook – анонсы номеров и материалов, афоризмы и миниатюры, карикатуры
  • Google+ – анонсы номеров
  • YouTube – видеоархив

 

 

Авторы